"— В зависимости от степени закрытия сосудов, потеря сознания наступает раньше или позже, а при давлении на блуждающий нерв происходит замедление сердечной деятельности и возможна рефлекторная остановка сердца. Удавление руками часто комбинируется с предварительным ударом по голове жертвы, либо с одновременным зажатием ей носа и рта. Как первое, так и второе свидетельствует об отсутствии у убийцы профессионализма."
Я подошел к нему.
Спит.
Ничего, сейчас разбудим. Достал флакон, откупорил, сунул под нос ему:
— Улендир Треверр.
Он недовольно сморщился, пробормотал:
— У-уйди… я спать хочу… м-м, отстань…
Это никуда не годится, Паучий сын. Нам ведь нужно поговорить. Я хочу говорить с тобой, Паучий сын. Похлопал его по щекам, потер мочки ушей.
Наконец он открыл глаза, поморгал, привыкая к полумраку единственного светильника. Брезгливое недоумение медленно сменилось страхом. Рот приоткрылся — я чуть сжал пальцы на его горле.
— Здравствуй, Улендир Треверр.
Он дернулся всем еще полусонным телом, руки судорожно вцепились в мои запястья.
— Ну-ну, не нервничай, — твои потуги для меня не больше, чем трепыхание воробья, Паучий сын. Трепыхания птички в пасти хищника… — Ты знаешь, что такое Неуспокоенность? — риторический вопрос, впрочем, его ответ мне и не нужен, — Я покажу тебе. На самом простом примере.
А воспринимает ли он мои слова? Лицо совсем побелело, взгляд рыскает, словно ему страшно посмотреть на меня, губы и подбородок дрожат…
— Не жизнь, но и не смерть, понимаешь? — стиснул пальцы, из глотки Паучьего сына вырвалось что-то среднее между хрипом и сипением, я немного подержал и ослабил хватку. — Не-жизнь и не-смерть. Неуспокоенность, — снова сдавил его горло, и снова отпустил. — Двадцать лет. И еще пять. Четверть века Неуспокоенности. И чужие ноги. Ходят по тебе. И чужие руки. Рвут тебя на части. И ты не умираешь. Но и не живешь. Вот так.
Он уже не дергался. Не сопротивлялся. Устал. Только, когда я отпускал его горло, жадно, с всхрипами втягивал в себя воздух. Рыбка, выброшенная морем на песок. Маленькая пестренькая рыбка. Почти черное лицо, дико вытаращенные глаза, синий язык…
Что ж, довольно с него.
— Неуспокоенность — это плохо.
Он заперхал, отчаянно закивал. Будто, если он согласится, я его отпущу.
— Я рад, что ты понял, — сказал я и в последний раз положил руку на горло ему. — Выкуп за кровь, Треверр. Вспомни Эдаваргонов.
Его выгнуло дугой, ноги скребанули постель, сбивая одеяло в комок — раз, и еще, и третий…
"— На шее трупа находят ссадины от ногтей, либо кровоподтеки — следы пальцев. Первое чаще всего свидетельствует о том, что убийца не обладает физической силой, второе — о противоположном."
Вот так, Аманден Треверр, Паучий племянник. Получи своего братца.
Отрезал прядь скользких от пота волос, завернул в платок.
Подошел к телохранителям.
Не могу отказать себе в маленьком невинном удовольствии. Спящее тело обычно расслаблено, трудностей не возникнет.
Мрачную парочку с приличной подготовкой я сцепил намертво, запутав им руки-ноги так, что даже сам с трудом мог разобрать, где чьи. Кальсабериту, мирно посапывавшему в углу, сделал позу "ноги за уши", пусть попрыгает на руках. Еще двоим сторожевым щенкам — вариации на тему "тигровой лилии", и я буду не я, если они развяжут свои конечности до полудня. Последнему самым вульгарным образом связал вместе ремни сапог, пропустив через ошейник, а руки прицепил: левую — к гобелену на стене, правую — к сапогу кого-то из телохранителей Паучьего сына. "Что должно, то возможно". Что ж, правильная мысль, юноша. Значит, что невозможно — то и не должно? Впрочем, вас все-таки возможно будет привести в подобающее человеку положение.
Жаль, я не увижу, как вы будете просыпаться. Жаль. Но мне нужно сейчас идти, а, закончив свои дела, я сюда не вернусь. Сейчас я убью Эрвела Треверра. Убью его быстро и тихо, он даже не проснется. Его я мучить не хочу.
А потом пойду к Паучонку. И с ним, пожалуй, тоже немножко поговорю. Мне есть, что обсудить с ним. С Паучьим внуком. Под мерный храп сторожевого пса.
Кстати, интересно, он храпит?..
Холодно тут. Я, конечно, утеплился как мог. Рубаху ночную поверх уличной одежды нацепил. Но того не учел, что придется мне всю ночь просидеть неподвижно в темной нетопленной комнате. Про жаровню и не подумал — не на улицу собрался, два шага от собственной спальни…
Не попрыгаешь тут, руками не похлопаешь. Надо сидеть, навострив уши — вдруг колдун уже вскрывает люк в потолке? Он ведь тоже не дурак, колдун, без лишнего шума постарается пролезть. Может, прямо сейчас…
Прислушиваюсь, затаив дыхание. Нет, это, кажется, не в Аманденовой спальне, это в коридоре. Стража, наверное, прошла.
