— Знаете, что бы сказал сейчас дядя Невел? — усмехнулась Иверена, — Он сказал бы: "Незачем долго рассусоливать, если хочется выпить".
Я невольно фыркнул. Сестре удалось очень точно передать Невелову интонацию. Я просто увидел его — с кубком в руке, нетерпеливо пережидающего занудный тост.
— Иверена! — покачал головой Герен, — зачем же так…
— Извини, Майберт, — та смутилась.
Ладален хмыкнул:
— Ну, ну, господа. О мертвых ничего, кроме хорошего? Может, нам всем стоит закрыть рты и помолчать?
— Дядя Ладален! — Майберт вскочил, — Обьяснитесь!
— Что-что?
— Обьяснитесь! Что вы имели в виду?!
— Майберт, сядь, — поморщился Аманден.
— Не сяду! Знаете, что означает эта его фраза? Она означает, что никто из нас — никто из нас! — не может сказать о моем отце ничего хорошего!
— Майберт!
— Он так сказал! Вы слышали! Он так сказал!
Амила, Невелова вдова, что-то неслышно лепетала и дергала сына за рукав. С другой стороны к нему подобрался испуганный отец Дилментир.
— Оставьте меня в покое! Я ему сейчас все скажу! Вы, дядя, идиот, и скоро отравитесь собственной желчью! Ни одна собака о вас не заплачет, когда вы, наконец, сдохнете! Ни одна поганая собака! Так и знайте! Так и знайте! И не удивляйтесь потом!
Ладален, откинувшись на стуле, с омерзением взирал на оппонента. Герен поднялся.
— Майберт, пойдем отсюда. Я тебя провожу.
— Не трогай меня! Я сам уйду! Не желаю больше видеть этого… этого…
Не договорив, он сорвался с места и прыжками понесся вон из залы, по пути опрокинув растерявшегося слугу.
— Истерик, — заклеймил племянника Ладален.
Пауза.
— Зря ты так, брат, — вздохнула тетя Кресталена, — у мальчика горе. У всех у нас горе. Нам надо беречь друг друга, а ты…
— Баба глупая мне еще будет указывать!
— Господин Треверр, — ледяным голосом процедил Герен Ульганар, — не смейте разговаривать с женщиной в таком тоне.
Аманден стукнул кулаком по столу.
— Ладален! Если ты еще… Иди спать.
Ладален выпрямился.
— Иди спать, — приказал отец.
Ладален сверкнул глазами, но послушался. Вылез из-за стола и с совершенно прямой спиной проследовал к дверям.
— Извините, друзья, — отец уронил руки на скатерть, — Не судите строго. Не со зла это, дорогие мои. Это лишь попытка от своей боли чужой болью защитится. На первых порах действует. Но это только на первых порах.
Игровка. Длинный и тощий Крохотуля в паре с язвительной Занозой, единственной женщиной в нашей группе. Читающий — я.
— Хог, — говорит Эдаро.
Игровка бывает разная. Изображение эмоций навскидку — утрирующий вылетает. Или — с задачей вывести партнера из равновесия, разрешены любые способы, кроме избиения. Партнер должен сохранять невозмутимость. И — ситуационки, вроде: ты — городской стражник, а ты — вор, прихваченный на рынке…
Кстати, Крохотуля явно — рыночный торговец. И пытается что-то всучить Занозе. Что-то достаточно крупного размера. А под шумок — легкий, практически незаметный жест. Он ведь в детстве был вором, Крохотуля. До того, как попал в армию. То ли — увлекся, то ли понимает, что задание продать товар все равно не выполнит и решил отыграть похищение денег…
— Ар, — Эдаро хлопает в ладоши.
Ребята разворачиваются лицом к нам, зрителям.
— Слушаем. Крохотуля.
— Значит, я — рыбный торгаш. У меня — лежалый осьминог. И она его почти купила, хоть и из Альдамара и морской живности боится.
— Заноза.
— Какой тут к черту осьминог, Учитель! Он мне плащ предлагал. Траченый молью. Я не взяла. А что я из Альдамара — это точно. Из Этарна. С севера.
— Ледышка.
Ледышка — это я. Когда мы одни, он зовет меня "наследник". А при ребятах — обычным прозвищем, привешенным мне Глашатаем и Занозой после Игровки, где они вдвоем работали меня шестую четверти, но из себя так и не вывели. У нас у всех здесь — прозвища. Имена не нужны. Зачем?
— Итарнагонский шпион-кальсаберит — имеется в виду спина под двуручник, — (Крохотуля смущен), — …угрожая обхаживаемому, ронгтанской шпионке, притворяющейся альдкой — имеется в виду "моряцкая походочка"-(Заноза тихонько чертыхается), — …здоровенной дубиной, похитил секретные бумаги.
У Крохотули делается растерянное лицо. А Эдаро улыбается.
— Большое поощрение, Ледышка. После занятий — в "рабочую".
Я не хочу в "рабочую", Учитель! Ты ведь знаешь, как я к этому отношусь… Знаешь. И все делаешь правильно. У ножа в броске нет эмоций. Ни жалости, ни отвращения. Нож просто делает то, для чего выкован…
Раз-два — нету. Усмехаюсь в ответ на сочувственные взгляды ребят. Они — просто "ножи". От них этого не потребуется. Для этого существуют мастера. А у меня не будет своего мастера. Я сам должен буду получить нужную мне информацию. Сам.
Во имя Твое, Сестрица. Во исполнение Клятвы. Хоть в Клятве не было слов об этом. Не было…
