Верещагин наклоняет ладонь, серые кристаллики сыплются на чистый листок писчей бумаги. Главный инженер прихлопывает их своей ладонью. «Они?» – спрашивает он, ликуя. «Три штуки, как и договорились»,- говорит Верещагин. «Теперь план у меня в кармане,- говорит главный инженер и убирает ладонь, чтоб полюбоваться кристалликами.- Мы выполним его к середине декабря.- На листке бумаги только два кристаллика, главный инженер бледнеет. Он выгибает над листком ладонь, с нее отклеивается и падает третий.- Мы выполним план к середине ноября,- говорит он, розовея.- Сверла – наше узкое место, вам этого не понять».- «Понять,- не соглашается Верещагин.- Какую продукцию вы делаете? Что завод выпускает?» – «Мы делаем стальные кубики с дырочкой посередине,- говорит главный инженер.- Зачем – не спрашивайте, у нас засекреченный завод, это государственная тайна».- «Вы давали подписку? – спрашивает Верещагин.- Я знаю одного человека, он тоже давал подписку и молчит как рыба. Даже родному отцу…» – «Не давал я подписки,- перебивает главный инженер.- Я сам не знаю, для чего эти кубики. Знаю только, что деталь важная».- «Кубик с дырочкой – что же в нем важного?» – спрашивает Верещагин. «Сам кубик обычный,- отвечает главный.- Он деталь в сложной машине. Нам, понимаешь, присылают кубик, мы сверлим в нем дырочку и отсылаем дальше. А все остальное – дело не наше».- «Ага,- говорит Верещагин.- Теперь ясно. Такой огромный завод сверлит кубики и – все?» – «Могучая страна,- объясняет главный. – Масштаб. Этих кубиков – эшелоны. Нас, правда, ругают. Вы, говорят, хоть бы для блезиру делали какой-нибудь ширпотреб. Какие-нибудь сковородки или вешалки… Три сверла с алмазными наконечниками, я о таком я только во сне мечтал».- «Это не алмазы,- говорит Верещагин.- Это «Толоконный лоб».- «Какой лоб? – удивляется главный.- Мы же договаривались – алмазы».- «Толоконный лоб» – наше внутреннее наименование,- поясняет Верещагин.- Совершенно новая штука. В шесть с половиной раз тверже алмаза. По шкале Мооса». «С ума сойти! – восхищается главный.- О таком я даже во сне не мечтал».- «Разве во сне мечтают? – удивляется Верещагин. Он специалист по снам.- Во сне смотрят – и все. Разве вы мечтаете?» – «Документы на микроскоп я оформил,- говорит главный.- Деньги переведете на наш счет в банке. Не распить ли нам по такому случаю бутылочку?»
Он достает из кармана огромный сверкающий ключ и отпирает им сейф. «Первый бокал за досрочное выполнение плана,- говорит он, наливая.- Хорошо вам, ученым, вы умничаете, витаете в облаках, а я должен думать о плане. Я всю жизнь мечтал витать в облаках».
Они выпивают сначала за выполнение плана к середине ноября, потом – за перевыполнение к концу октября и в третий раз – за премию по итогам года. «Я с детства мечтал стать изобретателем,- говорит главный,- но меня подвела вот эта стерва»,- он ткнул пальцем в бутылку, отчего та упала и покатилась через весь длинный деловой стол – по чистым и исписанным листкам, по приказам и договорам, инструкциям, указаниям, графикам,- ни главный инженер, ни Верещагин не остановили ее, не подхватили, не подняли, не проявили заботу – ни о ней, ни о бумагах на столе, так они поступили потому, что после трех тостов: за выполнение плана, за перевыполнение и премию, бутылка стала пустой и могла катиться теперь сколько угодно и куда угодно, и любой чертовой матери, тем более что главный инженер и в мыслях не держал отнести ее в пункт приема стеклянной тары и получить за это вознаграждение.
«Зато у меня внук изобретает, весь в деда,- говорит он.- То, что не удалось мне, удастся ему. В этом глубокий смысл преемственности поколений. Ему всего шесть лет, а он творит чудеса. Он, например, изобрел игрушку…»
Главный инженер хватает листок с кристалликами «Толоконного лба», неверной рукой рисует на нем чертеж, сует Верещагину под нос: «Соображаешь?» – кристаллики при этом катятся по столу врассыпную – кто куда. «Соображаешь?» – спрашивает он.
Верещагин кивает, не глядя. Он уже достаточно пьян, чтоб постичь смысл любого чертежа без визуального контакта с ним. «Соображаешь?» – допытывается главный. Верещагин снова кивает – с грустью. Он так пьян, что одного-двух кивков ему мало, он грустно кивает в третий, четвертый и в пятый раз. А главному инженеру мало трижды спросить: «Соображаешь?» – он спрашивает тоже в четвертый, а затем и в пятый раз: «Соображаешь?» Тогда Верещагин начинает кивать безостановочно, как китайский болванчик. «Еще наплачется,- говорит он, имея в виду внука главного инженера. Кивать он не перестает.- Еще как наплачется. В молодости я тоже изобретал детские игрушки. Это очень тернистый путь. Трудно найти другую область человеческой деятельности, где было бы столько консерватизма и застоя. Он еще наплачется».
