Страшный звук повторился. Но нет! То были не собаки и вообще не звери — так в детском саду резвились подростки. Андрей Иванович не мог понять, что они делают. Казалось, молодые люди разбегались и с безумными воплями пробовали запрыгнуть на стену здания. «Ночи, ночи мне тяжелы! Все пойдут спать, и я пойду; всем ничего, а мне как в могилу», — вдруг раздалось откуда-то сверху. Голос был сильный, хотя и немолодой, произнесшая все это женщина почти кричала из своего окна. Подростки замолчали, но потом один из них, видно, самый остроумный, откликнулся: «Чего же ты? И шла бы спать!» В детском саду засмеялись, Андрей Иванович тоже улыбнулся, но женщина не сдавалась: «Так страшно в потемках! Шум какой-то сделается, и поют, точно кого хоронят; только так тихо, чуть слышно, далеко, далеко от меня… Свету так рада сделаешься! А вставать не хочется, опять те же люди, те же разговоры, та же мука. Зачем они так смотрят на меня? Отчего это нынче не убивают? Зачем так сделали? Прежде, говорят, убивали». Смех молодежи был ей ответом. «Чего-то сегодня поздно она начала», — прикинул по времени Мирошкин. «Она» — это всем известная в округе Лидия Цеховская, выжившая из ума, ненадолго вспыхнувшая и быстро угасшая звезда советского кино. Она жила в одном доме с Мирошкиными, в соседнем подъезде, на третьем этаже. Где-то в году так 37-м Цеховская сыграла в фильме «Под небом Балтики». Эту картину Мирошкин никогда не видел — она была неактуальна уже во времена его детства. Иногда, правда, по радио запускали песенку из фильма о большом советском чувстве, вспыхнувшем между его героями, и о необходимости построения светлого будущего в нашей стране, которую тоненьким голоском выводила Цеховская. Песенка, как это часто бывает, пережила фильм. Шедевром она, впрочем, также не была, и, если бы не малоприятное соседство с Цеховской, Мирошкин вообще на нее не обратил никакого внимания, а о существовании «Под небом Балтики» даже и не узнал. Правда, в свое время показанная в картине любовь на фоне энтузиазма почти всех ее героев была страшно популярна, а Лидия Казимировна даже отхватила за свою роль премию, чуть ли не Сталинскую. После этого голова у молодой актрисы закружилась, она начала вести беспорядочную жизнь, запуталась в мужьях и любовниках, ушла из театра, наконец, поссорилась с режиссерами кино и их женами. Ее даже ненадолго посадили после войны, а картину тогда же перестали показывать. Когда Цеховскую выпустили, о ней давно забыли и зрители, и деятели искусства. Ее между тем снедала нереализованность. Поскитавшись по коммуналкам, она наконец осела на улице Красного Маяка и всецело отдалась искусству — начала играть в своей однокомнатной квартире, для себя, в полном одиночестве, перед зеркалом. Иногда ее, что называется, «захлестывало», и она, открыв окно, принималась «работать для публики». Теща говорила, на ее памяти, в 70—80-х годах, такие «приступы» были редкостью, но в последнее, революционное время, в голове Цеховской, видно, произошел новый решительный поворот, а потому представления стали ежевечерними, и окрестные жители могли регулярно наслаждаться мировой классикой в исполнении окончательно выжившей из ума старухи, не боявшейся выпасть из окна или простудиться. Чем Цеховская жила все эти годы, никто не знал. Лишь однажды общественности удалось-таки попасть в квартиру актрисы — у Лидии Казимировны потекла канализация, соседи снизу вызвали сантехника, а тот, после долгих уговоров, добился, чтобы ему открыли дверь, и вошел внутрь. По его рассказу, быстро распространившемуся по дому, в комнате у Цеховской не было ничего, кроме полуразвалившегося дивана, старых, истлевших и зачитанных книг, сваленных кучей на полу, и разбитого зеркала. Мирошкину довелось несколько раз видеть саму Цеховскую — сумасшедшая старуха, в пальто, одетом прямо на голое тело, с горящими глазами и седыми нечесаными патлами, страшным призраком появлялась она во дворе и даже доходила до магазина. Как она вела переговоры с продавцами, для Андрея Ивановича было загадкой.
«Взяли бы, да и бросили меня в Волгу; я бы рада была, — между тем продолжала Цеховская. — «Казнить-то тебя, говорят, так с тебя грех снимется, а ты живи да мучайся своим грехом». Да уж измучилась я! Долго ль мне еще мучиться!» «Откуда это? — гадал Мирошкин. — Волга… Какая-то наша классика. Сколько, однако, в Чертаново талантов — и поют, и декламируют…» «Заткнись!» — кто-то, выглянув из окна, попытался унять Лидию Казимировну, но она не сдавалась: «Для чего мне теперь жить, ну для чего? Ничего мне не надо, ничего мне не мило, и свет божий не мил! — А смерть не приходит. Ты ее кличешь, а она не приходит. Что ни увижу, что ни услышу, только тут больно…»
