В тот решающий день он стоял позади Ларисы, вдыхая в себя аромат ее духов, и думал, как бы к ней подступиться. Впереди, у кассы, возникла затолока — худой бородатый мужчина лет сорока все никак не мог отыскать в карманах поношенного пиджака, надетого на свитер, засунутые куда-то деньги. Лариса вдруг вышла из очереди и, обойдя всех, подошла к буфетчице. «Можно мне без сдачи пакетик сока и шоколадку», — сказала она, протягивая нужную сумму. Тетка за кассой кивнула с такой готовностью, как будто провела в ожидании появления девушки целую вечность. Уже через мгновение Лариса восседала за столом, потягивая трубочку и ломая шоколадную плитку. Никто в очереди, потрясенной такой широтой, даже не возмутился. Андрей стоял как громом пораженный. Фигура Ларисы, ставшая за проведенные в библиотеке годы привычной, вдруг выступила в ином свете. Стали заметны и ее дорогие голубые джинсы, и приличный свитер, и волосы, ее длинные светлые волосы, красиво расчесанные и требовавшие ухода, — все это стоило денег, и, как казалось Мирошкину, немалых. И он представил себя — уже полгода нестриженного, в затертом на локтях свитере, рукава которого истрепались до бахромы, — и вся его решимость подойти к девушке куда-то исчезла. Он взял свои бульон с котлетой и уселся подальше.
С этого дня Андрей и начал всерьез задумываться о работе. Лещевский вариант с музеем и школой его не устраивал — без высшего образования будут платить копейки, придется тратить время на подготовку к урокам, неизбежными станут пропуски занятий, а ему нужен красный диплом. Да и с библиотекой придется завязывать. А когда же собирать материал для будущей диссертации, т. е. тьфу, пока еще диплома? Более привлекательными представлялись варианты, которые нашли для себя Ходзицкий и Поляничко. Родители-инженеры Стаса никак не могли решиться уволиться из какого-то умирающего НИИ, жили Ходзицкие бедно, к третьему курсу анархо-синдикалист подрастерял значительную долю своих убеждений. Сошел на нет и его демократический энтузиазм. Ходзицкий снял шинель и засел ночным продавцом в палатку. Иногда он рассказывал жуткие истории про нравы, царившие среди его хозяев-азербайджанцев, и про ужасы, связанные с ночной торговлей водкой и продуктами. Нет, эти страсти были не для Мирошкина!
Безопаснее казалась работа Поляничко — Серега устроился охранять хлебозавод. У обоих — и у сторожа, и у продавца — график работы позволял совмещать ее с учебой, хотя и больших денег они не получали. Но те ребята с курса, что погнались за хорошими заработками, столкнулись с необходимостью бросить учебу, и в большинстве своем ее бросили. К концу третьего года обучения примерно четверть студентов отчислилась или перешла в категорию призраков, почти не посещавших занятия и с трудом тянувших на тройки. Аудитории опустели. Таких студентов, как Куприянов и Мирошкин, аккуратно посещавших лекции и по-прежнему просиживавших все вечера напролет в библиотеке, исправно готовясь к семинарам, можно было теперь пересчитать по пальцам одной руки. Поразмыслив, Андрей обратился к Поляничко с просьбой составить ему протекцию на хлебозаводе. Сергей как-то по-новому оглядел фигуру Андрея, помолчал мгновение, собираясь с мыслями, и обещал подумать. Думал он примерно месяц и наконец сообщил Мирошкину, что вакансия в охране хлебозавода появилась. Андрей потребовал от него подробностей, начал задавать вопросы, содержащие слова «где», «когда» и «сколько». Поляничко как мог, удовлетворял его любопытство — «в Медведково», «через месячишко-другой», «примерно пятьдесят гринов» — а однажды даже предложил Мирошкину сходить с ним на дискотеку в заводской клуб.
