Некоторые структурные единицы произведения, которые материальны, т.е. уже не делимы, могут быть разработаны – представлены как структуры, состоящие из меньших единиц. Этим уменьшается материальность произведения и увеличивается структурность. Но разработка не может идти вглубь до бесконечности, и потому произведение остаётся материальным и ложным.
Данное правильное расположение может быть повторено на других материальных единицах, затем – ещё на других и так несколько раз. Иными словами, создаётся несколько вариаций одного и того же расположения, чем подчёркивается это последнее и снижается значимость материи – ведь оно может быть отлито из различных видов её. Этот способ использован и в данном произведении. Однако вариаций необходимо будет конечное число, так что подавляющим останется всё же не то, как сказано, а то, что сказано, не истина, а ложь.
Выбираются такие единицы, чтобы произведение было лишено смысла – я говорю о человеческом, содержательном смысле. Тогда в нём нет «что», есть лишь «как». Однако некоторого смысла всё же не избежать, потому что без него единицы не могут быть соединены. А тогда будет уже именно этот смысл, а не правильное расположение, именно ложь, а не истина. Просто вместо грубой материи используется тонкая – символы; но, разумеется, не бесконечно тонкая.
И обретающий Слово, и утрачивающий Его видит в моменты обретения или утраты, т.е. в моменты абсолютной свободы, структуру и истину. Но первый при этом видит, что Бог приходит к нему и потому уже нет на нём греха. А второй видит, что Бог оставляет его и что он грешник – человек, сама сущность которого испорчена. Они могут не сознавать этого, но в первом случае человек ощущает себя способным на доброе, а во втором – лишь на мерзость и зло. Поэтому и в периоды свободы выбора первый думает, что он передаёт хотя бы долю той истины, которая являлась ему в структуре; второй же уверен, что истины он никакой не передает и передать не может. И первый здесь ошибается, а второй прав, потому что переход к свободе выбора есть грехопадение (Я. С. Друскин), повреждение самой природы человека, который не может теперь говорить правды. Различие в отношении к себе и своему творчеству сказывается на тоне произведения: в первом случае чувствуется достоинство и право, во втором – ничтожество и покаяние.
3
Собираются двое или трое, чтобы беседовать или молиться вместе или чтобы одни сделал добро другому. В этих действиях может быть намеренность, выбор, а может не быть выбора, когда каждый из собравшихся абсолютно свободен. Тогда все они чувствуют, что всё совершается не и силу той или иной необходимости, не по тому или иному мотиву, а непостижимо почему, но именно это, а не то – истина, именно в этом состоянии, а не в том беседа выявляет самое главное, молитва приносит радость и просветление, благое деяние не создаёт неловкости, но единственно возможно и соединено с любовью, о которой говорил Христос. Тогда Он приходит к этим людям и все вместе составляет воплощенную структуру. Она и есть Христос, а воплощение есть Его пришествие: чистая структура, Бог, становится плотью. Это не требует человеческого времени, потому что совершается в Божьем.
Я сказал, что пришествие совершается в отдельные моменты человеческого времени, если двое или трое собраны во имя Христово. Но Он приходит к ним в каждый момент, только они не видят этого. В каждый момент их собор становится воплощенной структурой, но открывается им это лишь тогда, когда они переходят из человеческого времени в Божье. Потом они возвращаются в человеческое время и обретают способность видеть отрицание структуры – её распад. Это значит, что они распинают Христа и Христос оставляет их.
Ступенчатая временна́я линия, по которой они движутся, может состоять из очень мелких ступеней, т.е. приближаться к плавной наклонной – прямой или кривой. В этом случае приблизительно верно, что для них текут сразу оба времени. И чем меньше эта линия наклонена к оси Божьего времени, тем дальше состояние их души от обычного и ближе к блаженству.
Бывают мгновения, когда дом, дерево или усыпанная листьями скамья исполняются для нас необыкновенного смысла, а вслед за тем мы живём некоей высшей жизнью, жизнью блаженства и тоски, – той самой, в уповании которой иные из нас проводят всё остальное время. Смысл, о котором я говорю, не имеет ничего общего с реальным значением этих вещей – употреблением дома, свойствами дерева, назначением скамьи. Нам кажется, что он не от этого места и времени, не от этой действительности.
