– Ну, «бьёт» – слишком громко сказано. Если ребёнок взрослого ударит, больше ребёнка жалко, что ручонки свои отобьёт. Я это называю «схлопотать». Помню лет двенадцать назад мы с младшим шурином пробовали машины перегонять. Всё шло нормально, мы свою деятельность не афишировали, ещё людей набрали. Но один раз напали на нас конкуренты со стальными прутьями, кого-то из наших положили, машины разбили. Спасло, что мимо грузовой состав проходил, на нём и удирали, кто заскочить успел. Завезло нас чёрт-те куда, на ходу пришлось прыгать, не все после этого уцелели. Потом добирались какими-то лесами-болотами, на кого были похожи – лучше не вспоминать. Я своей сказал, что через пять дней вернусь, а отсутствовал все десять – у меня как раз отпуск на заводе заканчивался. Я тогда ещё за трудовую книжку держался… Позвонить нельзя, телефонов ни у кого нет, семья не знает, что и думать. Домой явился во всей красе – одежда в клочья, денег нет, на морде тина болотная висит, добытчик и кормилец, блин! А моя краля в огороде копошится: с парника раму сняла, огурчики поливает. Огурцы такие длинные росли, по полметра – она их в магазин сдавала. Иди сюда, говорит, я тебя рассмотрю поближе. Шурин сразу почуял недоброе, между грядок окопался и затих. Она меня обошла со всех сторон, осмотрела и вдруг как даст сзади ногой под колени – где только научилась! Я на карачки упал, а она огурец взяла, как резиновую дубинку, и давай меня охаживать. Ещё дед был жив, уже не ходил, но с веранды командовал, костылём дирижировал: «Так его, доча, так! Зайди с другой стороны, оттуда сподручней. Прижми коленкой гада, чтоб не рыпался!». А я как бойцовская собака после драки ничего не чувствую – что мне этот огурец. Представил, как всё со стороны выглядит, и хохотать начал. Шурин чего-то заверещал про наши подвиги, а дед свой вариант событий предложил: «Ленка, это они, кобели, у чужой жены были, не иначе. На мужа, видать, нарвались, уходили огородами». Моя душу отвела и огурец на место в парник повесила. Потом потащила меня в баню отмывать, а у меня на спине ссадины и синяки – видимо, арматурой зацепило или когда с поезда прыгал. Жена решила, что это её работа, плачет: «Ой, что же я наделала? Бедный ты мой ребёнок! Никогда себе этого не прощу». Я, естественно, изобразил скорбь на морде, а про себя думаю: до чего женщину довёл, скотина. Дочке года три было, заступалась за меня! Что, говорит, досталось тебе за опоздание с прогулки?
– Ха-ха-ха! Слушайте, Вы так хорошо об этом рассказываете! Я думала, что здесь все мужики – женофобы. Вы первый, кто хорошо о своей жене говорит.
– А почему о жене надо говорить плохо? В некоторых армиях мира военнослужащие не имеют права плохо говорить о своей жене и семье. Считается, что такой человек может предать не только семью, но и государство, которому служит. А у нас образцом военной доблести и чести считаются гусары – гуляки, пьяницы и подлецы «по женской части». Что такие «герои» дома творят, можно только догадываться. Поэтому у нас все друг на друга только «стучат» и доносы строчат, как только выпадет такая возможность. В самые успешные спецслужбы не берут мужиков, которые конфликтуют с жёнами или вообще не могут жениться. Шпион должен обладать такой гибкой психологией, какой можно научиться только у женщины. А он с ней конфликтует! Он не способен наладить отношения с собственной бабой, с которой живёт, ест из её рук, спит под боком и всё прочее делает. А по работе ему надо будет налаживать контакты с совершенно посторонними и незнакомыми людьми, втираться к ним в доверие. Я вообще никогда не беру на работу таких, кто с бабами воюет.
– А Вы кем работаете?
