– А не скажу. И Вас спрашивать об этом не стану. Не нужно об этом никому говорить… Мэр тут наш плакался: молюсь, говорит, каждую неделю за благополучие города и народа, а ни одна сволочь не догадывается, как у меня душа болит, за народ-то. По субботам ездит в храм районный, по полдня там торчит, как памятник всем скорбящим. Очень по-русски: развалить экономику города, разворовать муниципальный бюджет и… молиться! Я по грубости своей ляпнул, что он, видимо, на тот счёт молится, чтоб прокуратура за яйца не взяла за его «душевные терзания токмо о народе ради». Ох, он обиделся, чуть не разревелся: не понимаешь ты, говорит, тонких вибраций нашей широкой и загадочной души. Тьфу! Вот баба-то в мужском обличии…
– Я мэра здешнего так и не видела.
– Его трудно увидеть – он редко в
– Почему?
– А чего делать охочим до комфорта мэрам в неприспособленном для жизни селении?
– Разве это не работа Администрации: делать вверенный им населённый пункт пригодным для жизни?
– Не знаю. Но думаю, если Вы им это скажите, они очень удивятся. Я Вас заговорил. Ваш муж не спохватится, что жена в милицию ушла и след простыл?
– Мой муж привык, что я языком где-нибудь обязательно зацеплюсь. Да он и не заметит, он у меня диссертацию пишет. Говорит, что здесь всё к этому располагает: время бежит медленно, спешить некуда.
– Нравится ему здесь?
– Ага.
– Так оставайтесь. В принципе, тут не так уж и плохо. Главное, зиму пережить.
Тут Людмила Евгеньевна и поведала своему новому знакомому, что зимний экзамен они как раз не прошли: уезжали к сыну. За это время дом их разорили, а теперь в милиции не хотят даже заявление принять. Её собеседник удивился, зачем она обращается с этим в милицию. В ответ она удивилась не меньше:
– Ну, как зачем? Надо же выяснить, кто это сделал!
– Обычно это выясняют, чтобы грабитель возместил нанесённый ущерб. Но ваш дом обнесли, скорее всего, местные алкаши, которые нигде не работают, поэтому и возмещать ничего не будут. Вы ничего не сможете с них стребовать. С таких даже жёны не могут никаких алиментов на детей получить.
– Ну хоть что-то у них есть? Где-то они живут? Пусть продают свои квартиры…
– Они преимущественно с мамами своими живут. Вы пойдёте с этой несчастной мамы требовать, чтобы она продавала своё корыто, в котором полощет портки сына-алкаша?
– Пусть тогда отрабатывают.
– Где? Работы нет даже для законопослушных граждан, обладающих знаниями, профессией и опытом работы. А кто возьмёт на работу этих деградирующих пьяниц, которые ничего кроме пьянки не умеют?
– Ну, я не знаю, – сдалась Людмила Евгеньевна. – Были же раньше законы о каких-то общественно-полезных работах.
– Вот именно, что
– Почему невозможно? Не найти какого-то пьяницу?
– Представьте себе, не найти.
– Не может такого быть. Что ж тут сложного?
– Найти человека не так-то легко, особенно преступившего закон. Вы слышали что-нибудь о проценте раскрываемости преступлений?
– Я слышала, что в милиции от этого процента зависит оплата труда.
– Правильно, это что-то вроде выполнения плана. В нашем городе раскрываемость достаточно высокая, процентов семьдесят. Это очень хороший процент. Для сравнения, в Москве – процентов тридцать-сорок.
– В Москве?!
– Ничего удивительного. Чем больше город, тем выше уровень преступности, больше конфликтов между различными сферами влияния. В большом городе есть возможность затеряться в толпе, отсидеться где-то, найти хороших адвокатов. В столице много юридически грамотно состряпанных махинаций по части недвижимости, а в провинции недвижимость такая, что на неё мало кто позарится, люди до сих пор в аварийных бараках живут.
– Вот мы из Москвы и рванули, что там настоящая охота ведётся на пенсионеров с жилплощадью. Из собственной квартиры вышвырнут и не докажешь ничего.
– Как же, наслышаны про ужасы столичного квартирного вопроса. Опять же, больше преступлений среди госчиновников и крупных бизнесменов, которых практически невозможно на чистую воду вывести. Слышали, сейчас в Смольном опять кого-то разоблачают, да уж второй год не наскрести «достаточных улик и доказательств». Для чего такие спектакли на всю страну затевают, если и так все понимают, что не посадят? У страны уже в сознании закреплено, что, хотя вор и должен сидеть в тюрьме, но не обязан.
– Да уж! Скорее у человека группа крови изменится, чем таких посадят. Смехота: им теперь условно почти десять лет дают, а они ещё и ерепенятся, чего «так много»! Сделали гибкое законодательство, чтобы под ворюг прогибалось. Раньше десять лет давали без права переписки, а условно только два-три года – не больше. Скоро сделают условно пожизненно, как мой Илья Михайлович шутит. Чиновники сами и пишут законы. Под себя.
