Дендрофобия полностью

– Им не хватает самоуважения, поэтому они стяжают ущербное «уважение» к себе со стороны. Я не люблю такие настроения в любом проявлении, потому что на свете и без того слишком много неадекватных форм поведения, которые мешают жить и работать. Есть такие опыты с рефлексами, вроде тех, что Павлов проводил с собаками. Допустим, человеку показывают ткань красного цвета и тут же бьют током. И у него где-то там в мозгу отпечатывается, что красный цвет равен сильной боли. Если он когда-то увидит ткань такого же цвета или хотя бы похожего, то его непроизвольно будет дёргать. На разумном уровне он понимает, что ничего не имеет против красного цвета, он его всем устраивает, но в то же время есть какой-то непонятный дискомфорт. По этой же схеме люди испытывают неприязнь к неграм, американцам, евреям, русским… Вы знаете, как азербайджанцы ненавидят армян? Я никогда не думал, что у них такая свирепая ненависть друг к другу. За что, почему – спрашивать бесполезно! Сами не знают. Мы не всегда знаем, чем они друг от друга отличаются, а у них такая вот «любовь». Когда была резня в Сумгаите, там выбрасывали с балконов высотных домов старух. Только за то, что те были замужем за армянами. И это – на Кавказе, где пожилого человека в принципе нельзя обижать. И ведь не дикари какие-нибудь, образованные люди. Сейчас радикальный исламизм со своим болезненным стремлением конфликтовать с любой культурой уже вытеснил угрозу сионизма, которым мир пугали всю его сознательную историю. Уже косо смотрят на любых мусульман, даже если те не имеют ничего общего с экстремистскими движениями, скоро и гонения начнутся. Уже боятся ездить в метро и летать в самолётах, если там присутствуют бабы в хиджабах.

– Но евреи в самом деле стремятся занять многие высшие посты в сфере финансов, экономики, информации…

– Я гляжу, у Вас какие-то свои претензии к сынам Израиля?

– Да нет… Просто мой Илья Михайлович шёл на завкафедрой – он у меня в техникуме преподавал. А назначили другого.

– Еврея.

– Да.

– Горе какое.

– Не то, чтобы горе, но мы просто надеялись, что Илья мой заслужил… А эти хитрецы всюду пролезут!

– Так в том и разница, что вы «надеялись», что «заслужил», ждали, поди, несколько лет, так? А эти – лезут, карабкаются, добиваются, когти рвут. Им надеяться не на кого и ждать некогда. В советское время как раз евреям не давали поступать в престижные ВУЗы, на высокие должности. Но даже при таком сопротивлении они умудрялись туда пролезть! Если считаете, что они всё захватили, так захватываете сами – кто не даёт? Мы интересный народ: сами не хотим заниматься жизнью и других осуждаем за это. Но так устроен мир: если человек не хочет заниматься его обустройством, всегда найдётся другой, кто будет это делать. Но уже на свой вкус. Не нравится – делай на свой. Но делай! Мы можем только с телевизором переругиваться, да кости всем перемывать, кого там увидели, и всю жизнь ждать, когда же придёт некто, кто «наведёт порядок» и «даст должность». И если на этом фоне какой-нибудь еврей школу откроет или фирму создаст, нам уже тревожно: о, сионизм! Они, дескать, хитрые. А кто вам мешает быть хитрыми? Они всеми манипулируют. А кто заставляет поддаваться на эти манипуляции? Если человек боится другого только из-за того, что он другой национальности, то его легко напугать, чем угодно. Почему евреи всегда «лезли» в революцию, в политику, в бизнес? Потому что активное участие в социальных преобразованиях могло предоставить им освобождение от преследований и дискриминации. По той же причине они всегда стремились стать элитой общества, выдающимися специалистами, советниками при правителе, лучшими юристами и адвокатами, что это была возможность оградить себя от нападок. То, что их так мало, но они так сильно влияют на мир, уже о многом говорит.

– Евреев мало? Иногда кажется, что они повсюду!

– Это, скорее, от страха перед ними. Когда чего-то боишься, предмет страха всегда кажется больше, чем он есть в действительности.

– Тут один депутат от либералов раскритиковал Холокост, что там и убили-то всего парочку миллионов евреев, а столько шуму до сих пор.

– Шесть миллионов.

– Пусть шесть. Советский Союз двадцать миллионов потерял и… ничего.