Смерть Энтони облегчила вступительную часть беседы. Прошло всего три дня после откровенного разговора с Каро; во всех газетах появились краткие сообщения о самоубийстве. «Тайме» опубликовала небольшой некролог, да и, помимо всего прочего, Барни не мог не слышать об этом от самой Каро. Газетчик он был достаточно опытный и не мог не догадаться о том, что за всем известными фактами кроется что-то еще; но тут он проявил сверхъестественную сдержанность, подозреваю, что по настоянию Каро. Это должно было быть чертовски неприятно, просто ужасно для меня, он прекрасно представляет, как это меня потрясло… мы заказали еду, и он снова взял двойной джин с тоником.
Я опять попытался взглянуть на него глазами Каро, то есть попытался не замечать, как он ненавязчиво приветствует то одного, то другого посетителя, слегка приподнимая руку, как болтает с метрдотелем; не обращать внимания на царящую в ресторане специфическую атмосферу: здесь не скупятся на расходы – ведь расплачиваться по счетам будет работодатель. Совсем ни к чему было нам тут встречаться, это место выглядело ненужной тавтологией. Что за необходимость напоминать, какой преуспевающей «значительной фигурой» стал теперь Барни?
Наконец он все-таки решился заговорить о главном, хотя взгляд его был устремлен не на меня, а на бокал с джином. Мы сидели бок о бок на диванчике у стены.
– Надеюсь, Каро передала тебе, как мне неприятно, что я ничего не сказал тогда, в самолете, Дэн. Если честно – просто не знал, как заговорить об этом.
– Не мне тебя винить за это.
Он улыбнулся прежней кривой улыбкой:
– Но ты же винишь меня все-таки.
– А ты бы не стал?
– Может быть. – Неловкая пауза. – Я никогда не занимал первого места в твоем списке фаворитов. Это я понимаю. – Я не откликнулся на предложение опровергнуть сказанное. Барни снова отхлебнул из бокала. – Слушай, Дэн, я вот почему считал, что нам надо поговорить…
Официант принес заказанную мной лососину – Барни говорил, что пытается худеть, – так что ему пришлось на некоторое время прервать свою речь. Казалось, зал полон таких же, как мы, людей: группки мужчин, совсем немного женщин, обсуждали свои дела, заключали сделки. По соседству с нами, с моей стороны, какой-то человек – явно издатель – беседовал с одним из авторов: речь шла о неудавшейся продаже книги в Америке. По «их» вине, автор тут ни при чем… книга просто много выше этих заокеанских лбов. По напыщенной, округлой речи издателя ясно было, что он не способен распознать «заокеанский лоб», даже если бы ему подали этот «лоб» на блюдечке с золотой каемочкой, но писатель, казалось, радостно впитывает сомнительный издательский елей.
– Дэн, совершенно категорически – это вовсе не интрижка на стороне… Каро… это самое лучшее, что случилось со мной за многие годы. – Я с силой выжал лимон на розовую лососиную плоть, надеясь, что Барни отметит параллель. – Я действительно так считаю. Вполне серьезно.
– Знаешь, мне было бы гораздо легче, если бы это была просто интрижка на стороне.
Он на миг замолк. Издатель вещал о весьма оптимистических перспективах книги в Германии. Я принялся за лососину.
– Но ведь это было бы несправедливо по отношению к Каро, разве нет?
– Я не хочу, чтобы ей причинили боль, только и всего. Она ведь гораздо наивнее и неопытнее, чем порой старается показать.
– Я не любил бы ее так, если бы не видел этого.
– Тогда ты понимаешь, что я хочу сказать.
– Я говорил ей. Как только она захочет забыть и наплевать, пусть только скажет. Она же понимает, какой я на самом деле, Дэн.
Меня раздражал этот постоянный и вкрадчивый, словно плеск волны о скалу, повтор моего, ко мне же обращенного, имени, и Барни, должно быть, почувствовал это.
– Может, даже лучше, чем ты, – сказал он. – Под всем этим дерьмом.
– Да милый ты мой, меня вовсе не тревожит, какой ты на самом деле. Меня тревожит, что будет с ней.
– Ты вроде бы не сомневаешься, что от меня ей только вред.
Принесли вино. Он нетерпеливо попробовал его и одобрил.
Вино разлили по бокалам, бутылку опустили в ведерко со льдом. Я решил двинуть в ход слона:
– Тебе, разумеется, известно, что я недавно завел себе подружку чуть старше Каро. Так что, Барни, у меня и самого рыльце в пушку. Только тебе меня на этом не подловить. Я четко знаю, что нас-то с тобой эти девчонки любят вовсе не за молодость и не за голубые глаза. В этих отношениях есть что-то нездоровое. Во всяком случае, с их стороны.
– Вряд ли у них не было выбора, а?
– Ла не в этом дело.
Обоим не хотелось быть услышанными за соседними столиками, так что эта часть беседы велась словно бы двумя заговорщиками.
– Ты забываешь, что у меня большой опыт по части нездоровых отношений: всю чертову жизнь только этим и занимаюсь.
– Семейную жизнь? Барни глубоко вздохнул:
– Некоторые так это и называют. Я расправлялся с лососиной.
– Но ведь что-то помогало эту семью сохранить?
– Банальная смесь садизма и мазохизма. В удачных пропорциях.
– Да брось ты. Он помолчал.
– Тебе крупно повезло, Дэн. Ты сумел всего этого избежать.
– Чего «этого»?
