Спас меня младший мистер Рид. В тот год, как раз перед тем, как я приехал домой на летние каникулы, он повредил спину, насаживая ворота на петли. Ему строго-настрого запретили делать тяжелую работу, и запрет этот он тут же проигнорировал, как делают все нормальные крестьяне во всем мире; теперь он расплачивался за это, вынужденный провести две недели в постели без движения и по меньшей мере еще несколько месяцев в инвалидном кресле. Мы же были слишком многим обязаны этому семейству – я имею в виду незаконные продуктовые «поставки», – чтобы мой отец мог ответить отказом на предположение миссис Рид, что в это лето моя помощь ей нужнее, чем кому-либо другому в нашем приходе. К моему приезду дело было решено и подписано. Меня наняли за тридцать шиллингов на пять с половиной рабочих дней в неделю: рабский труд.
Но шестнадцатилетнего раба это ничуть не беспокоило. В прошлые каникулы – на Пасху – он видел Нэнси только раз, в обстановке, безмерно далекой от эротики: на торжественном чаепитии, устроенном в пасторском доме для Союза матерей, но и этого было достаточно. Дэну и Нэнси было поручено разносить чашки и тарелочки без умолку щебечущим дамам. Светлые волосы Нэнси были уложены в прическу в стиле Бетти Грейбл, это очень понравилось Дэну; и если ей и недоставало гибкой стройности Дины Дурбин285 (его тогдашний идеал женщины), то ее вечернее платье из блестящего синего шелка, с короткими – фонариком – рукавами и пышной юбкой свидетельствовало, что «потолстевшая и неуклюжая» – определения вовсе не справедливые. Может, чуть слишком пухленькая, но с явно выраженный очень быстро, он теперь был на целый дюйм выше ее. Она робела, возможно из-за сословных различий, и они едва ли словом перемолвились за весь вечер. Он подумывал, не решиться ли предложить ей выйти в сад, но в присутствии стольких свидетелей… да и предлога подходящего придумать не удавалось. У нее были лавандово-синие глаза, изогнутые дугой брови, длинные ресницы; лицо ее – если бы не глаза – могло показаться чуть слишком пухлощеким, но все вместе было удивительно гармоничным. Некоторое время спустя она скромно уселась рядом с матерью, и Дэну пришлось довольствоваться взглядами украдкой. Но той ночью…
В первый же день своего счастливого рабства в Торнкуме он понял, что влюблен по уши, влюблен ужасно, мучительно, так, что не способен поднять на нее глаза, когда она тут, поблизости, или думать о чем-то другом, когда ее нет; а все эти надоевшие расспросы дома, за ужином! Да, старый мистер Рид показал ему, как косить, он выкосил полсада, всю крапиву уничтожил, это по-настоящему трудно, надо сноровку иметь. Невозможно объяснить им даже это: старик показал ему, как держать руки на косовище, каким должен быть ритм… медленно и размеренно, сынок, полегче, не нажимай, тише едешь – дальше будешь; старик тяжело опирается на палку, стоит под склоненными ветвями яблони, улыбается, кивает. А искусство отбивать косу! А как это все трудно. Глядите, как сбиты ладони – все в пузырях. Старику вынесли стул, чтобы он мог сидеть и наблюдать за происходящим, поставили около ульев, Дэн рассказал и об этом, но – ни слова о девочке, принесшей им перекусить в десять утра: чай и сладкий пирог; а еще – она ему улыбнулась. Она повязала голову красной косынкой, кое-где к ней прилипли пушинки – в птичнике ощипывали цыплят; а этот робкий взгляд, подспудное понимание, чуть заметный, особый изгиб тесно сомкнутых губ… Потом – обед. Пироги с мясом и картофельная запеканка (миссис Рид наполовину из Корнуолла). Потом он и Луиза чистят коровник, навоз – в кучу, соломой устилается пол. Потом – то, потом – это, тетя Милли улыбается, отец доволен.
В девять – спать, спать хочется смертельно, всего пара минут, чтобы вспомнить непередаваемо ужасное – конец дня. Собирали яйца – вдвоем с пей, больше никого; он держит корзину, она роется в ящиках, он смотрит на ее профиль, вонь куриных гнезд, кудахтанье, ее ласковый голос, успокаивающий кур, будто его здесь и нет, но ясно – она сознает, что он тут; сейчас она уже не так робка, хоть по-прежнему не поднимает глаз. А он вдруг сознает, как она миниатюрна, как хрупка, как женственна. Внезапная эрекция, он пытается прикрыться корзиной, пригибается сильнее, чем необходимо под низкой крышей. Снаружи, у живой изгороди, немного легче: теперь они разыскивают под кустами сбежавших несушек; солнце клонится к закату; Нэнси наклоняется, блестит полоска кожи под краем ситцевой кофточки; теперь они идут к амбару, где наверху на соломе снеслась черно-рыжая родайлендка по имени Безмозглая: «ох, как бы те гадские крысы все яйца не сожрали». Курица носится кругами по мощенному камнем полу, в тревоге и гневе. Нэнси осторожно выбирается вниз, в руке – два яйца, говорит с нарочитым акцентом:
– Ох, да затихни ты, Безмозглая, будет тебе! – И, наклонившись, вытягивает губы трубочкой, чмокает, словно целует, рыжеголовую птицу.
Дэн говорит:
– Тут у вас безмозглых нет.
Нэнси подходит, берется с другой стороны за ручку корзины, которую он держит, будто ей надо посмотреть, много ли там яиц.
