В те времена следовало гордиться тем, что можешь представить его друзьям, несмотря на его постоянную кривую ухмылку, на то, что он всегда, словно пиявка, стремился найти незащищенное место. Диллон-остряк, Диллон-сплетник, столп, на котором держится «Айсие»96: известность в университете была миррой и ладаном, а Барни мог раздавать их щедрой рукой. Он тоже был из рано созревших молодых людей, но его зрелость ничего общего не имела со зрелостью Энтони: он уже подвизался на Флит-стрит, уже как бы и на неведомом еще телевизионном экране, обаятельный с людьми неизвестными и сыплющий язвительные инсинуации в спину людям известным. Уже тогда, в театральных и кинорецензиях, ему особенно удавался тон утомленного жизнью знатока; в колонке светской хроники он умел быть изощренно-злобным, а в более серьезных работах его патологический эгоцентризм легко сходил за непредвзятость и честность. К тому же он умел забавно передразнивать других.
Дэн застал его растянувшимся на кровати. Барни тоже заканчивал университет. Подняв от книги глаза, он подмигнул Дэну с видом заядлого спекулянта:
– Хочешь, сенсацию подкину за пятерку? Дэниел ухмыльнулся, поддерживая взятый тон:
– У меня самого этого товара навалом – отдаю за бесплатно.
– Только рафинад, дружище. Песок не берем.
– Серьезно, Барни. Фантастическая новость. Просто фантастическая.
Диллон смерил его оценивающим взглядом, потом недоверчиво улыбнулся:
– Ладно, валяй.
Через неделю в колонке светской хроники появилась заметка:
«Мы услышали эту новость прямо из первых – немых как могила уст: наш юный будущий Бен Джонсон97 от огорчения утратил дар речи… и слава Богу, скажете вы (по не мы – мы-то любим многообещающего малыша). Кажется, по рассеянности он перепутал божественных близняшек – загреб не ту на лодочный крут по затхлым водам заброшенной протоки, и тут-то… да ладно, вы ведь и сами газеты читаете.
Откуда ж огорчение? А у протоки, други мои, имеется определенная репутация: одну ли Нэлл, и один ли раз? Видала она и других зараз в тимьяне и камышах. Злосчастная парочка утверждает, что забралась в камыши позаниматься в тиши. Очаровательная наивность, мы с такой не встречались с тех самых пор, когда некая девица отправилась в публичное заведение поучиться в теннис играть.
Ох уж эти мне игроки и игруньи! Когда же они поумнеют?»
Дэна обидел вовсе не тон заметки, когда он ее прочел, а ее краткость.
И вот теперь, четверть века спустя, я встаю и пожимаю ему руку.
– Барни! Сколько лет, сколько зим!
– Невероятно. Только вчера о тебе разговаривал.
Он качает головой, полный удивления и замешательства, которое не в силах передать словами, но хочет, чтобы я знал об этом. Он держит портфель, через руку перекинут модный плащ; костюм явно сшит по самой последней моде, но носит он его нарочито небрежно, сорочка без галстука, ворот расстегнут. Он продолжает:
– С Кэролайн.
Должно быть, заметив, что я поражен, пояснил:
– По междугородке. Она разве тебе не сказала?
– Что «не сказала»?
– Она теперь у меня работает. Секретарем. Уже три недели.
– Мне казалось, ты ушел…
Подошла стюардесса и улыбнулась ему. Явно знала, кто он такой.
– Мы готовимся к взлету. Не хотите ли пройти на свое место, мистер Диллон?
Ох ты Господи. Вот возьму и напишу на вас жалобу, чтоб неповадно было! – Барни ухмыльнулся ей и повернулся ко мне, не загасив ухмылки: – Девочка знает, я смертельно трушу в воздухе. Здорово, что мы встретились, Дэн. Я только свое барахло положу… Объясню потом.
Я смотрел, как он идет по проходу, отыскивает свободный ряд кресел. Та же самая стюардесса суетилась, помогая ему устроиться. Если он еще и не переспал с ней, то явно намеревался предложить ей это. Я заметил, что англичане – муж и жена, в креслах через проход от него – тоже его узнали: наверняка видели по телевизору.
