Припомнилась ему и краткая встреча с братом Евдокимом. Тот торопился с каким-то поручением от командира к графу Милорадовичу. Только и успел ему сказать Денис, что уходит в неприятельский тыл на маневр испанского гверильяса и очень тревожится за матушку и сестру Сашеньку, оставшихся в Москве, вдруг и старая столица окажется в опасности... Евдоким позавидовал его лихому предприятию и заверил, что о матушке и сестре они с братом Львом позаботятся. На сем и расстались, крепко расцеловавшись. Левушку же, бывшего где-то при Шевардинских редутах с 26-м егерским полком, повидать Денису так и не пришлось.
Всю ночь поисковая партия Давыдова провела в седле. Лишь перед самым рассветом командир отдал распоряжение спешиться, покормить лошадей и передохнуть, костров из предосторожности не разводить. Привал сделали на березовой опушке. Впереди саженях в трехстах угадывалось какое-то повитое туманом селение.
Давыдов решил дождаться свету и, прежде чем следовать туда, убедиться, нет ли в нем случаем неприятеля.
Вскоре развиднелось. Белесый зыбкий туман нехотя отполз в низины, и Давыдов, захватив с собою лишь одного казака, поехал, сторожко прислушиваясь, к темнеющим на взгорье избам. Никаких звуков, вызвавших присутствие французов, не доносилось. В довольно большой деревне, составленной из двух порядков, заливисто и беспечно орали петухи, мычали коровы, и где-то неподалеку монотонно поскрипывал колодезный журавль. От жилья тянуло духовитым дымком и теплым запахом парного молока.
— Ну точно, ваше высокобродь, хранца здесь и в помине нету, — рассудительно сказал казак, — он бы и скотину и птицу, все бы, как есть, прибрал. Это уж у него дело заведенное!..
Однако въезд в деревню, к их удивлению, оказался прикрытым чем-то наподобие баррикады: здесь громоздилось несколько перевернутых вверх колесами телег и еще какая-то старая рухлядь, придавленная для упора и прочности свежим смолистым кряжьем.
Давыдов с казаком приостановились, озадаченные. За баррикадою явно кто-то таился.
— Эй, православные! — крикнул Денис. — Покажитесь! Худо вы своих-то встречаете!..
За тележно-бревенчатым завалом послышался приглушенный шорох, и вдруг совершенно неожиданно грянул ружейный выстрел. С пронзительным визгом некатаная, явно самодельная картечь как бритвою срезала кусты придорожного чернобыла почти у ног всадников.
— Эва, того нам только и не хватает, — оживился казак, — как от русских же поселян жизни лишиться. Осадите-ка, ваше высокобродь, чуток назад, чтобы сдуру-то ишо не ахнули, а я с ними по-своему потолкую.
Казак смело махнул к самой баррикаде.
— Ослепли, что ли, со страху-то, мать вашу растак, — и добавил еще эдакое, что у хоронящихся по ту сторону завала сомнение, видимо, разом развеялось — свой!
Из-за преграды дружно высунулось несколько дремучих бород и шапок.
— А ну, привет отдать господину подполковнику, как и подобает, — скомандовал казак.
Поселяне дружно скинули перед подъехавшим Давыдовым шапки.
Вперед выступил седой старик в чистом полукафтанье и смазных сапогах, с умным хитроватым прищуром в глазах, по виду бурмистр либо староста. Привычно и легко для его немалых годов поклонился в пояс.
— Отчего вы полагали нас французами? — спросил Давыдов.
— Да, вишь, родимый, своим-то здесь вроде бы неоткуда взяться, армия-то, сказывают, вся как есть, к Москве-матушке ушла. Да и это, — показав на его гусарский ментик, ответил старик, — бают, и с их одежою схожесть имеет...
— Так ведь я вам, кажется, русским языком говорил. Слыхали же небось?
— Слыхать-то оно, конечно, слыхали. Да и у них, сказывают, люди разного сбору, — раздумчиво проговорил старик, до конца, видимо, так и не поверив приехавшим. — Поляки, те как будто бы и по-нашему толковать горазды...
Доводы бурмистра либо старосты были весьма резонны.
Давыдов подумал и широко сотворил крестное знамение.
— Православные мы и истинно русские!
— Ну теперь-то и без того вижу, — улыбнулся в седую бороду крестьянский предводитель. — Коли вера наша, стало быть, русские. Тогда уж и в деревню милости просим, чем богаты...
Мужики, толпящиеся за ним, со старинными кремневками в руках, топорами да вилами тоже заулыбались и одобрительно загудели. В один момент в завале, перегораживающем улицу, был разобран проезд. По распоряжению Давыдова казак сделал условный знак пикою своим, ожидающим на опушке. На рысях примчался отряд и въехал в деревню, которая разом преобразилась. Замелькали цветные сарафаны и поневы баб и девок, высыпали ребятишки. Тут же явились и пироги, и пиво, и крынки с розовым топленым молоком, и прочая домашняя снедь. Казаков и гусар потчевали радушно, вперебой.
Седой старик, которого селяне уважительно величали Селиваном Карпычем, пригласил Давыдова и других офицеров в свою крепкую пятистенную избу откушать чем бог послал.
В просторной горнице с богатым киотом в углу свежо пахло еще сырыми, должно быть, только что вымытыми полами.
Потчуя гостей разносолами да вареньями, пенистым выдержанным медком и хмельной брагою, Селиван Карпыч, поглаживая окладистую седую бороду, вопрошал:
