— Ну, что-же это такое! Ну, какъ вамъ не стыдно! — кричала она. — Вѣдь это-же свинство.
Но Швырковъ, обхвативъ ее, цѣловалъ въ щеки и шею и говорилъ:
— Совсѣмъ купеческая штучка! И какъ такая сдобненькая и миндальная въ деревнѣ уродилась! Пупочка, совсѣмъ пупочка. Вотъ ужъ папенька-то твой тебѣ не подъ кадрель. Папенька чумазый, а дочка такая крупитчатая.
— Уймитесь. Послушайте, уймитесь-же пожалуста. Будетъ съ васъ, — упрашивала Клавдія. — Слышите, вонъ тятенька идетъ. Соня привела его.
На крыльцѣ дѣйствительно кто-то громыхалъ сапогами. Швырковъ чмокнулъ Клавдію въ губы и вышелъ изъ комнаты.
Въ дверяхъ стоялъ Феклистъ, держалъ въ рукѣ картузъ съ разорваннымъ козырькомъ и, кланяясь, говорилъ:
— Пожаловали, батюшка Кондратій Захарычъ. Вотъ и отлично. А у насъ тетеревиныхъ выводковъ сила. Я за грибами ходилъ, такъ-такъ и порхаютъ. И смѣлые какіе! Я ужъ писать вамъ хотѣлъ, а вотъ вы и сами пожаловали. Роману Карлычу добраго здоровья. Григорій Кузьмичъ, батюшка, здравствуйте.
И Феклистъ, раскланиваясь съ Швырковымъ и Шнелемъ, протянулъ Перешееву руку.
Перешеевъ сниходительно взялъ его руку и съ усмѣшкой задалъ вопросъ:
— Къ Семену Банкину въ стеклянную библіотеку благословитися бѣгалъ, что-ли?
— Только на пятачокъ, господимъ Перешеевъ, только на пятачекъ, — отвѣчалъ Феклистъ, бросился къ корзинкѣ Швыркова съ выпивкой и закуской и спросилъ:- Прикажете вынимать, Кондратій Захарычъ?
— Оставь. И безъ тебя вынутъ. Для этого Перешеева вожу. Ну, что собаки мои?
— Въ лучшемъ видѣ.
— Ты ихъ, поди, съ голоду заморилъ?
— Чего-съ? Овсянки не проѣдаютъ. Дайте ситника — носы воротятъ. Конечно, не сейчасъ, потому сейчасъ мы еще и сами не обѣдали и собакъ не кормили. А послѣ дачи корма — на ситникъ не глядятъ.
— Приведи ихъ сюда.
Феклистъ удалился и черезъ минуту въ избу вбѣжали два сетера и съ радостнымъ визгомъ бросились къ Швыркову.
— Собаки эти мнѣ все равно, что дѣти — вотъ какъ я ихъ предполагаю, — хвастался Феклистъ, а самъ не спускалъ глазъ съ корзинки съ провизіей и выпивкой. — Такъ какъ-же, батюшка, Кондратій Захарычъ, вы думаете: сейчасъ вамъ на охоту идти или прежде подзакусить желаете? — спросилъ онъ Швыркова, ласкавшаго собакъ.
— Милліонеръ! Какъ ты думаешь? — въ свою очередь задалъ Швырковъ Перешееву вопросъ и улыбнулся.
Перешеевъ какъ-то весь скорчился, съежился отъ такого вопроса и, потирая руки, произнесъ:
— Даже и съ медицинской точки зрѣнія на голодный желудокъ охотиться не подобаетъ.
— Будто? — опять улыбнулся Швырковъ и сказалъ:- Ну, будь хлѣбодаромъ и виночерпіемъ и вытаскивай все изъ корзины.
Феклистъ оживился, бросился къ столу, сталъ его выставлять на середину, и кричалъ дочери:
— Клавдія! Клавдюша! Столъ-то надо скатереткой закрыть. Тащи сюда скатерть! Да что ты тамъ копаешься! Иди скорѣй.
— Свою скатерть привезъ. Не надо вашей, — отвѣчалъ Швырковъ.
Перешеевъ суетился около стола, разставлялъ бутылки, вынималъ изъ корзинки свертки съ закусками. Кусокъ сыру, копченыя языкъ и копченую корюшку положилъ онъ на поданныя Соней три тарелки, но остальное ему пришлось положить на столъ въ бумажкахъ. Соня, конфузясь, заявила:
— Извините. У насъ тарелокъ больше нѣтъ. Всего три тарелки.
— Куда-же вы ихъ дѣвали, черти полосатые? — спросилъ Швырковъ. — Прошлый разъ я пріѣзжалъ такъ было больше. Даже я самъ посѣялъ у васъ здѣсь двѣ свои тарелки. Вотъ эта фарфоровая тарелка моя.
— У насъ дѣйствительно было семь тарелокъ, — отвѣчала Соня:- Но вотъ тутъ какъ-то тятенька…
— Что тятенька? — закричалъ на нее Феклистъ. — Сама разбила, да на тятеньку воротишь.
— Конечно-же, когда вы во второй Спасъ были выпивши, то разбили ихъ.
— Молчи, хромоногая! Туда-же на тятеньку.
Швырковъ въ это время курилъ папиросу.
— Милліонеръ! — обратился онъ къ Перешееву. — Напомни мнѣ, чтобъ я имъ привезъ металлическихъ эмалированныхъ тарелокъ. Эти ужъ тятенька не разобьетъ.
— Да ужь и то давно пора, — заговорила Клавдія, выходя изъ своей комнаты. — А то ѣздить ѣздите къ намъ и кушаете здѣсь, и пьете, а нѣтъ того, чтобы посудки предоставить намъ.
— Ба! Королева! — всплеснулъ руками Швырковъ при видѣ Клавдіи. — Скажите на милость, какая она франтиха! Городской модницѣ не уступитъ. Фу ты, ну ты!
Клавдія была въ черной люстриновой юбкѣ и пунсовой канаусовой кофточкѣ, перетянутой на таліи серебрянымъ кавказскимъ поясомъ.
И Швырковъ протянулъ къ ней руки. Клавдія отмахнулась отъ него и попятилась.
— Только ужъ пожалуйста платье виномъ не обливать! — сказала она. — Держите себя въ аккуратѣ.
— Обольемъ, такъ и новое купимъ и подаримъ.
— Ну, насчетъ подарковъ-то вы не очень тароваты, — шепнула она ему. — Закусками и виномъ закормить и запоить рады, а что до подарковъ, то кромѣ вотъ этого тоненькаго браслета, я ничего отъ васъ не видала.
— А ты знаешь, умница, пѣсню: «мнѣ не дорогъ твой подарокъ, дорога твоя любовь?»
Клавдія посмотрѣла по сторонамъ, увидала, что отца въ избѣ нѣтъ, и отвѣчала:
— Да съ чего вы взяли, что мнѣ дорога ваша любовь? Вотъ еще что выдумали! Это вамъ должно быть дорога моя любовь.
