За ним две тучи – футы-нуты!
Останусь под навесом.
В деревне Павлово – сентябрь.
В гостях цыгане-тучи.
Да их над нами целый табор!
Живут себе певуче!
Вы что, осели, кочевые?
Бегите лучше лесом!
Молчат живые – неживые,
не греют интересом.
Проснулся ветер.
Испугались?!
Бегите, бейтесь лбами!
…и лишь стихи от них остались.
Пойду-ка за грибами.
В таёжной северной глуши,
выздоровление души.
Не искалеченный кедрач –
квалифицированный врач.
Как много радости вокруг!
Бежит куда-то бурундук.
Тетёрка, дятел, мураши.
Вот белка шишку шелушит.
Вот подберёзовик зачах,
чернеют грузди на корчах.
Опята на трухлявом пне
меня обрадуют вдвойне!
Мой накомарник в жгущей мази.
Иду под цвет земли и грязи.
Берёзы, ели, сосны, мхи…
– Айда3 нагуливать стихи!
3 Айда – употребляется в значении «пойдём», «начнём».
За неделькою неделька
тает, словно карамелька.
Удивительное дело:
каждый день имеет вкус!
Тает, словно карамелька,
за неделькою неделька.
Мне считать не надоело:
фантик, фантик, фантик плюс…
Раз – конфета, два – конфета…
Вот, глядишь, проходит лето.
Над землёю неслучайно
тучи сделали привал.
Вот коробочка под мышкой:
вкус какой под новой крышкой?
Я не знаю.
Это – тайна.
Я пока не открывал.
Успокоилось лето,
отшумела листва,
но лежит ещё где-то
в огороде ботва.
Уработались руки,
затрещало колено.
Вроде, всё по науке –
не поставили сено!
Дел до Осени масса!
Всё болит голова –
утеплять теплотрассу
да готовить дрова!
Расшатались нервишки,
поседела бородка.
Нет в тайге нынче шишки!
Да с пробоиной лодка…
Захромала корова,
покосился забор,
Да в предбаннике снова
потерялся топор!
Осень лишь для поэта
«золотая пора»…
Нам же: не было лета,
значит, дело – дыра!
А душа убегает,
матерясь в поворотах…
Выходных не бывает
в этих сельских заботах.
Ах, спина, моя спина!
Ах, вы руки, руки, руки!
Тридесятая копна…
Перекошено от муки
загорелое лицо.
Изогнулись коромыслом
вилы, вырвалось словцо,
переполненное смыслом.
Слышу – треснул черенок!
Далеко другие вилы!
Я иду, не чуя ног,
как подобие гориллы:
руки тянутся к траве.
(Я далёк от растаманов!)
В кучерявой голове
два стиха и сто диванов.
Ах, спина, моя спина
на покосе скривлена!
Завершу – нещадно пну
Мы шагаем по болотам,
переходим через гривы
с новым счастьем,
с новым ботом,
с волдырями от крапивы!
По местам родным, богатым
сквозь кусты да бурелом
я бегу за старшим братом
с крепким матом и ведром.
– Ты куда завёл, Сусанин!?
Ногу сломит даже чёрт!
– Здесь тебе – не на диване.
Это наш, таёжный спорт!
Посмотри, какие кедры
машут ветками, маня!
Знать, они рождают ветры…
– Да отстань ты от меня!
Я устал, мешки – достали!
– Бот, попробуй, поноси!
Килограмм полста. Едва ли…
– Нет уж! Боже, упаси!
– Значит, брось свои сопелки!
Да по кедру ботом – хрясь!
Полетели ветки, белки…
Мне в глаза попала грязь.
Сбросил кедр шишки-бомбы,
не принёс земле вреда.
Но последней – точно по лбу
долбанул мне, как всегда!
Смолянистою перчаткой
тру свой лоб, судьбу кляня.
Жизнь – и так не шоколадка,
а все шишки – на меня!
старшему брату
Берег левый – берег правый.
Перейти Исток хочу.
У меня сапог дырявый.
Я портянку промочу!
Брат взвалил меня на плечи,
как охотничий рюкзак.
Я «паромом» обеспечен!
Хорошо! Давно бы так!
Водрузив меня на кочку
на пологом берегу,
накатил большую бочку:
– Ты заплатку к сапогу,
как домой приедем, сделай!
А не то – заставлю плыть!
