В Москве, граде царствующем, царь дважды на неделе тайно, по ночам — Господу угодней милостыня безымянная — выходил раздавать одежду, обувь и съестное узникам темниц, военнопленным, больным и увечным в богадельнях. То же самое — бояре, купечество, состоятельные горожане и бедняки.
Ворота Кремля настежь, народ потчевали за столами в теремах, нищих — в Золотой Палате, бывалых иноземцев подавлявшей и роскошью, и красотой.
Похристосоваться с царем допускались вне званий и чинов. Государь, жалуя к своей руке, оделял кого крашенками, кого искусно изузоренными писанками — до 37 тысяч за пасхальные дни.
Поздравляли царя, его семью духовенство, начиная с патриарха, подносили хозяину всея Русской земли дары, непременно включавшие хлеб и мед, великоденское яйцо, иконы. Образа подносили и посланцы девяти монастырей, чтимых подобно Соловецкому, Кирилло-Белозерскому. За духовенством являлся кто-нибудь из братьев Строгановых — от лица промышленников, черносошного люда Поморья.
Понятно, деревенская Русь праздновала Пасху поскромнее, да в чем-то ярче, жизнерадостней чинных городов. Повсюду слышались колокольные звоны. В светлую седмицу каждый мог влезть на колокольню и показать свое умение. Дотемна плыл благовест над полями, над лесами.
Крестный ход: липли к «богоносцам» ребятишки, на коленях молились старцы.
Христосованье: непримиримые вороги забывали на сей миг о распрях, целовались в уста троекратно.
— Христос Воскресе.
— Воистину Воскресе!
— Христос Воскресе.
— Воистину Воскресе!
— Христос Воскресе.
— Воистину Воскресе!
Ограничить Пасху религиозными обрядами — отсечь нечто бесценное, чем наполнялась великоденская неделя в сельских углах. Стоит напомнить, что праздник — отнюдь не праздность, а труд души, когда сила сердечная играет, и чем безоглядней ее тратишь, тем выше ей прибыль, тем тебе и народу милей. Сама Пасха с Красной горкой, проводная Фомина неделя с Радоницей опирались в деревенской обрядности на вековые традиции.
Непременны были игры с пасхальным яйцом, качели, ставившиеся, разумеется, где поудобнее. В Беломорье их сооружали и в избах на поветях, и под крышей гумен.
Катать яйца собирались взрослые и дети, мужчины и женщины. Увлекала игра, пусть никто даже не подозревал, что обычай катать яйца, в древности олицетворявший зарождение новой жизни, призыв к пробуждению природы — дань тысячелетиям.
Погода препятствовала устроению праздника, наваливались работы по хозяйству, и до пасхальной недели не было возможности за хороводами встретить весну, тогда обрядовые гулянья переносились на светлую седмицу. В XIX веке городские, сельские гулянья окликанье весны и многое другое из обрядности вообще стало связываться с Пасхой.
«Пасха шире Рождества». «О Пасху перегудки живут, все село обходят» — приняли новое месяцесловы, поименовав Великдень «хороводницей».
На Пинеге, Печоре, как и в других краях, хороводы открывать доверялось девушке, добронравием славимой рукодельнице, пряхе и по скоту обряжухе. Сирота-бесприданница, сарафан из крашенины-домотканины, роду она бедняцкого, зато деревней любима! Богачки в шелках, на венском каблуке полусапожки, встаньте-ка последними… Мир решил, миру не перечат!
Молодежь в забавах, но ведь и у солнца нынче заигрыши, слыхано ли вами? На утренней заре сходился народ на пригорки, дети взбирались на крыши, деревья. «Солнышко-ведрышко, выгляни в окошечко! Солнышко, покажись, красное, снарядись!» — криками, улыбками встречали восход.
Заиграет светило, цветисто безоблачное небо — к лету, хлебами богатому, к счастливым свадьбам.
На Вологодчине, в смежных губерниях семь раз в году варили пиво. К Пасхе сговаривались о складчине: «Пиво — не диво, и мед не хвала, а всему голова, что любовь дорога».
Необходимо сплотиться заединщиной в преддверии страдной поры земледельческого круга. Ведь поддержат крестьянина: «Юрий с росой, Микола с травой, Илья с золотым серпом!» Таково поверье.
Некоторые обычаи, хранимые деревней, вели родословную от доисторических племен: поклонение вербе, горам как колыбели человечества. Красная горка, с которой солнце к лету споро катится, похоже, совмещала несовместимое. С Фомина воскресенья и следующего за ним понедельника — Радоницы одновременно шли свадьбы, а на погостах — поминки-панихиды.
Для равнинной Руси холм — уже гора. Возжигались на Пасху на вершинах холмов костры.
«Сочтемся на бревнах, на Красной веселой горке, — из устных численников присловье, — сочтемся-посчитаемся, золотым венцом повенчаемся».
Играют на посаде свадьбу. А рядом у соседа в горнице стол с яствами, белеет на подоконнике полотенце — «дорожка» для дорогих усопших посетить родимый кров и угоститься, «порадоваться».
Мало столов-скатерок, так еще и бани нарочно топили для покойных предков. Стыл в шайках щелок, мокнул распаренный веник… Радоница, что еще сказать!
