Вроде сделалась чуть ниже ростом, вроде плечи вперед подала, спину чуть округлила, голову самую малость опустила, руки перед собой словно в воздухе подвесила. И пошла вперевалочку, а потом и с прискоком – ну, чистая плясовая медведица!
– Я медвежат люблю, – сказала она, когда парень перестал хохотать. – Двух- или трехмесячные – они как детишки. Топают на задних лапах, словно человеческие младенцы, что ходить учатся. На колени к тебе лезут, лапами обнимают! Наверно, правду говорят, будто медведь раньше человеком был.
Но не медведи пришли на ум Даниле. Он вспомнил, как Настасья тихонько напевала, играя с крестником Феденькой.
Ему рано еще было заводить семью. Просто и все кругом говорили, и сам он был убежден, что жениться надобно, как Ваню женили, – смолоду, чтобы не избегаться. И дед Акишев обещал непременно позаботиться… Но сейчас, на протяжении долгого мига, Данила был женат, был отцом, был в своем будущем доме, где, все дела переделав, сидит на лавке нарядная жена и тешит веселого младенца. Разумеется, это сидела присмиревшая, счастливая Настасья… ее он видел и – никого другого…
Но до того стремительно все у них шло в последних встречах, что невозможное померещилось совсем близко.
И то же самое происходило с Настасьей. Она подошла вплотную, подняла глаза, подставила лунному свету лицо.
– Девятнадцать-то тебе есть, куманек?
– Давно уж, – соврал Данила.
– Постой!..
Кто-то спешил к ним, снег под сапогами поскрипывал. Настасья, оттолкнув Данилу, заступила путь – да и пропустила того человека, и пошел он хотя и быстро, однако выписывая ногами кренделя, и принялся стучать в калитку.
– К Марьице, что ли, пожаловал? Вот ведь незадача – стой тут да карауль сучьего сына!..
Еще несколько человек они пропустили и посторонились, когда трое саней подряд пронеслись мимо и умчались туда, где виднелась недостроенная Троицкая церковь – на устрашение всем, кто вздумает что-то затеять без патриаршего благословения, как затеял закладывать новые приделы здешний церковный староста.
Время шло, становилось-таки холодно. Веселье стихало.
– Мерзнешь ты тут из-за меня. Ступай греться, я и сам Томилы дождусь.
– Нет уж, вместе дождемся. Давай лучше в сани сядем, там полость меховая, укутаемся. Носит же его!..
Данила, представив, как устроится в санях в обнимку с Настасьей, первым поспешил туда, залез и тогда лишь обернулся. Настасья стояла, повернув голову. И тут же послышался далекий скрип шагов.
– Сиди, не вылезай! – потребовала она и накинула полость так, чтобы укрыть парня с головой.
Шаги делались все слышнее – и точно, это оказался Томила, тащивший за собой санки с грузом.
– Ну, здравствуй, свет мой ясный, на множество лет! – приветствовала его Настасья.
От такой неожиданности он окаменел.
– Явился? Не заблудился? Приехал с пареными грошами по реке Алтын?!
– Да ну тебя! – отмахнулся Томила. – Завтра поговорим, сейчас спешу очень!
– Спешишь? А завтра тебя с собаками по всей Москве искать? Ты куда, выблядок, гусли девал?!
– Отдам я тебе гусли, завтра же отдам! Нет их у меня с собой! Не видишь, что ли?
– А где ж они?
– А у Лучки спроси!
– Лучка их для тебя брал!
– Брал – да и обратно взял!
– Да что ты врешь! Говори, куда гусли подевал!
– Да целы те гусли, целы, ничего им не сделалось!
Данила понял, о чем речь, и чуть было не вылез с возмущением из-под волчьей шкуры. Сам же он, своими руками, разбил искомые гусли о Томилину дурную голову…
– А коли целы – вот у меня сани, едем, ты мне их сразу же и отдашь!
– Людей из-за такой дряни будить?!
– Раньше про людей думать нужно было!
Очевидно, Томиле пришла в голову хитрость.
– Уговорила, Настасья. Я вот только санки завезу куда обещал – и поедем по гусли.
– Что в санках-то за товар?
– А накры. Я для Лучки новые смастерил, потом он в них на льду бил, а сегодня они мне для дела понадобились, а на льду другой человек бил, Ерш из Некрасовой ватаги…
– Так что же, Лучка – на Неглинке?
– Он тут у девки гуляет.
– У которой девки?
– Почем я знаю! Я уговорился у Марьицы Мясковой те накры оставить. Пусти, Настасья, я живо обернусь…
– Стой!
Оба разом оглянулись – в санях вырос человек и стряхнул с себя меховую полость, а затем выпрыгнул на снег.
– Данила! – воскликнула Настасья.
– Давай их сюда, свои накры, – потребовал Данила, в два шага оказавшись у маленьких санок.
– Сыскался! Блядин сын! – приветствовал его Томила. – Сам пожаловал! Ну, не обессудь! За все с тобой посчитаюсь!
– Это он про гусли, – негромко объяснил Настасье Данила. – Гусли-то я ему об башку расколотил…
– Вконец изолгался! – крикнула Настасья. – Вот только сунься к нему!
– Тебя не спросился! – глумливо отвечал Томила. – Давай, подходи! Сподобишься моего кулака!
– Тебе надобно – сам подходи! – потребовал Данила, встав так, как стоял перед дракой с Соплей Богдаш, и точно так же с силой встряхнув руки. Кулаки сжались сами собой, но в запястьях было непривычное ощущение – словно бы кровь быстрее побежала.
