Пульчинелла уже устроился за столом. Он тычет носом во все кушанья, пробует вино из бутылки и, взгромоздившись на табурет, поет пресмешную застольную песню.
Занавес опустился, но все так хлопали, кричали и шумели, что он снова поднялся. Панталоне кивал нам бородкой, Смеральдина посылала поцелуи. Пульчинелла кланялся, размахивая дубинкой, и даже злополучный монах высунул голову из-за кулисы и на прощанье щелкнул зубами, а дым догоравших свечей затягивал сцену голубым облаком.
Когда мы в темноте выходили из балаганчика, я потерял в толпе дядю Джузеппе. В потемневшем небе уже светились звезды. Вдалеке на Большом канале мелькали фонарики гондол и слышалась музыка.
На площади было все еще много народа. Я вглядывался в темные фигуры прохожих. Вот мне показалось, что я вижу коренастые плечи и седые волосы моего спутника. Я бросился вслед прохожему. Но это был не Джузеппе. Я трижды обежал площадь и наконец вернулся к балагану. Сквозь грубое полотно занавески тускло мерцал огонек. В балагане слышались голоса. Может быть, дядя Джузеппе остался там и разговаривает с Мариано? Не решаясь войти, я стал ждать у входа. Скоро огонек погас. Рослый Мариано появился в дверях с ящиком в руках.
— Ну, все взяли? — крикнул он в темноту.
За ним вышли две женщины и долговязый парень с узлами на плечах.
— А если ты еще раз запутаешь султана, я тебе ноги переломаю… — донеслось до меня ворчание Мариано. Они ушли.
Было слышно, как старик, охая и кряхтя, укладывается на ночлег. Вдруг жалобно и протяжно прозвенела струна: должно быть, он впотьмах задел свою скрипку. Потом все стихло.
Дяди Джузеппе в балагане не было.
Большая красноватая луна вставала над дальними крышами. Я стоял на темной площади, не зная, что мне делать? Я думал, что дядя Джузеппе возьмет меня к себе, но он ушел домой один. Значит, не возьмет. Неужто я должен вернуться к тетке Теренции? Она изобьет меня. Я уже видел, как открываю скрипучую дверь нашей душной каморки, слышал визгливую брань моей хозяйки и чувствовал ее жесткие кулаки на моих плечах. И я не увижу больше чудесных кукол дяди Джузеппе!
Я постоял еще, а потом тихонько пошел к тому дому, куда меня днем привел синьор Гоцци. Я поднялся впотьмах по скрипучей лестнице и осторожно потрогал дверь. А вдруг дядя Джузеппе рассердится и прогонит меня? Все равно, я не вернусь домой. Я пойду на площадь и буду до утра сидеть у балагана. А там — будь, что будет!
— Кто это скребется, словно мышь? — громко спросил старый Джузеппе, отворив дверь. — Ах, это ты, мальчик? Ну, входи, уж если пришел!
Я робко вошел. На столе горела свеча, освещая хлеб, три луковицы и глиняный кувшин с вином.
— Поешь, а потом ложись спать! Вот твоя постель! — сказал хозяин, указав мне на кучу стружек и бумажных обрезков в углу.
Я уснул в тот вечер счастливый.
— Помни, что я тебя не звал, — сказал мне на другое утро дядя Джузеппе. — Если ты привык шататься по улицам, болтать с гондольерами и выпрашивать грошики у гуляющих господ, — лучше ступай, откуда пришел. А у нас нужно работать. У резчика кукол тяжелый хлеб.
Он был теперь совсем не такой приветливый, как вчера, когда показывал Пульчинеллу и называл меня тезкой. Говоря со мной, он смотрел в окно, как будто ему было все равно, слышу я его или нет. За окном над куполом Сан-Марко кружились голуби.
— Я буду работать! — тихо сказал я.
Работа началась в тот же день. Но ни кукольных головок, ни ручек, ни ножек мне не пришлось вырезать. Хозяин послал меня в чулан за двумя длинными деревянными брусками. Дал мне пилу, и велел распилить эти бруски на равные куски длиной в четверть локтя.
Я поставил на пол две чурбашки, положил на них брусок и начал пилить. Сначала пила не слушалась, и я до крови оцарапал руку ее острыми зубьями, но потом научился держать пилу прямо, и она стала легко врезаться в дерево. Мелкие опилки сыпались на пол белой струйкой.
Дядя Джузеппе сидел у окна, клеил переплеты и тихо насвистывал, не глядя на меня. Но едва я спотыкался в работе, он топал ногой и сердито говорил:
— Держи пилу прямо! Ты опять ее скривил!
Он узнавал это по звуку пилы.
Когда я кончил возиться с брусками, хозяин дал мне толстую доску и велел ее тоже распилить на куски. Может быть, он раздумал учить меня резанию кукол? Все равно, я буду пилить и делать все, что он прикажет, только бы он не прогнал меня к тетке Теренции!
Я работал весь день, не разгибая спины. Плечи у меня болели, на руках натерлись мозоли. На полу лежало множество кусков дерева и большая куча опилок.
Уже совсем стемнело, когда дядя Джузеппе позволил мне бросить работу. Я был очень голоден. Мы, как вчера, поужинали при свече хлебом и луком.
— А ты знаешь, зачем это? — спросил хозяин, кивнув на распиленные бруски.
Я покачал головой. У меня был набит рот.
— Это болванки, или заготовки для кукол. Из толстых и коротких кусков мы вырежем головки и туловища, а из узких и длинных — ручки и ножки. Завтра ты вырежешь ручки твоему Пульчинелле!
— Значит, я все-таки буду вырезать кукол!
