Марко принялся послушно жевать, испытывая при этом не больше удовольствия, чем если бы месил обожженными пятками глину.
Хозяин дома, скоро насытившись, степенно смахнул с бороды невидимые крошки, поблагодарил дочь и обратился к гостю:
— Я не любитель аллегорий, но твое э… знакомство со свойствами красного перца жаль не использовать в иносказательном виде.
Марко вытер слезящиеся глаза и промычал вопросительно.
— Когда язык, непривычный к острой пище, впервые касается этих жгучих семян, человек испытывает нешуточное страдание, но стоит ему попривыкнуть, как всякая еда, перцем не сдобренная, станет казаться пресной и скучной, — охотно пояснил старик. — Так же и жизнь после того, как доведется встретиться с настоящей, опаляющей душу тайной. Вот и ты, уверен, теперь сгораешь от нетерпения узнать ту, что привела тебя в мой дом…
Дэвадан прервал речь, дабы промочить горло, а Марко, который из-за сильнейшего волнения понял последние слова буквально, незаметно покосился на Тару, и впрямь ощущая, как сердце его полыхает в стократ сильнее, чем прежде язык.
Девушка — ни за что Марко не заставил бы себя назвать Тару женщиной, несмотря на род занятий и то, что ей исполнилось уже целых двадцать лет, — пребывала в задумчивости, рассеянный взор ее был устремлен в пространство, а тонкий пальчик привычно накручивал прядь медных волос. Но локон был теперь короток и быстро кончался, отчего на ясном лице гетеры всякий раз мелькала досада.
Воспользовавшись временным отсутствием внимания к своей особе, Марко припал к Таре ненасытным взглядом — так пустынник припадает больными губами к источнику, тщетно пытаясь напиться впрок перед очередным долгим переходом по раскаленным пескам. Он жадно вглядывался в ее прелестные черты, готовый в любое мгновение спрятать глаза, и понимал, что не сумеет насмотреться вдосталь никогда. И сердечный жар, разбежавшийся по его напряженным жилам, сменился безысходною, томительною и сладкою тоской.
Нечто подобное Марко уже испытал в десятилетнем возрасте к античной статуе, увиденной в одном богатом доме, куда отца пригласили для родовспоможения. Роды оказались трудными, мальчик на несколько часов оказался предоставлен самому себе и все это время провел в одной из дальних комнат в созерцании мраморного изваяния обнаженной богини, изнывая от внезапной любви к дивному образу. Из грез Марко выдернул — и довольно грубо — отец. Мальчик благоговейным шепотом спросил у него, не сама ли Богородица эта прекрасная дама, на что смертельно усталый лекарь весьма чувствительно шлепнул его по губам и, неприязненно глянув на скульптуру, процедил непонятные слова, прозвучавшие резко и зло. А на следующее утро — по мнению Антонио — вследствие долгого сидения на холодном полу и святотатства у Марко началась горячка, но сам-то он был до сих пор убежден, что та была любовной. В бреду ребенка терзала навязчивая мысль о том, что какие-то неизвестные люди глазеют на обожествленный им предмет, пачкая его своими грязными взглядами, и Марко обливался горючим, липким потом ревности и задыхался от ненависти и беспомощности. А потом на него милосердною прохладой снизошла благодать — он вдруг отчетливо осознал, что никакая грязь не способна осквернить его святыню и пристать к ее совершенно гладкой поверхности, и выздоровел в одночасье. Антонио же, снедаемый чувством вины и безотлучно проведший трое суток подле скорбного одра, так и остался в неведенье относительно причин болезни и избавления от нее, не без оснований приписав заслугу исцеления своему искусству врачевания и, разумеется, истовым молитвам во спасение маленького нечестивца.
Вот и теперь, вглядываясь в новый кумир, Марко опять уверялся в истинности того детского откровения — ведь все развратные женщины, с которыми он сталкивался в жизни, несли на челе некую печать обреченности, ланиты их, даже самые свежие, были словно тронуты могильным тлением, а глаза выражали у всех одно и то же — тупую коровью покорность, алчность и притворную страстность. Лик Тары, напротив, дышал благородством, высокий лоб свидетельствовал о недюжинном уме, очи сияли задорно и без всякой белладонны, а красиво очерченные губы, сочные и яркие от природы, говорили о неподдельной чувственности и твердом характере. Словом, ни одна линия тела, ни совершенное движение или произнесенный звук не допускали и тени подозрения в распутстве и нечестии, и если бы Марко не знал доподлинно, что пред ним блудница, он никогда бы в это не поверил. Да и даже зная о том, он игнорировал уколы ревности, чреватые давнишним недугом, и старался утвердиться в убеждении, что вся грязь мира неспособна нарушить непорочную чистоту его возлюбленной.
