— Твой отец не знает того, что знает твой дед! Я хотел было рассказать это тебе. Но ты вновь перебил меня, и я засомневался — можно ли доверять великую тайну столь непочтительному и своевольному мальчишке!
От перспективы узнать настоящую взрослую тайну, о которой неведомо даже отцу, у Аббы занялся дух. Он умоляюще сложил руки у груди и жалостно попросил:
— Ой, прости, прости, дедуля! — Но тут подумал, что ведет себя несолидно, и смешался.
Дед, питавший к единственному внуку понятную слабость, сердился единственно для того, чтобы скрыть волнение:
— Ну, так молчи и слушай! Чтобы понять, что Маттатия, — старик упорно не желал называть нового царя греческим именем, — принесет много бедствий народу, не нужно быть гением. Одно хорошо — долго ему не править. Мне было предсказано одним ессеем, что последнего царя из Хасмонеев будут звать Маттатией, и умрет он позорной смертью не более чем через три года от восшествия на престол. А из семени человека, который предаст земле его останки, родится Мессия. И человек сей будет моим потомком. Ты понял?
— Не совсем. А кто будет этот человек?
— Да ты же, дурачок! Ты похоронишь Маттатию и станешь отцом истинного Царя иудейского!
— Ух ты! — Абба даже зажмурился от восторга, однако в следующее мгновение встревожился: — Но я же из коэнов! Ты сам говоришь: род наш — от Аарона! Как я могу прикоснуться к покойнику?
— Придется оскверниться. Сам подумай — на кону спасение народа! Да что там — всего мира! Что тут твоя чистота? Да и храм земной уже не понадобится, ибо сказано, что будет храм в сердце каждого, и будет сердце каждого храмом — по пришествии Мессии! Кому тогда понадобятся священники? Понимаешь?
— Кажется… Но не очень. А что мне теперь делать? И как у меня получится его похоронить?
— Для начала ты должен стать близким ему человеком, его наперсником, его тенью. У тебя есть все, что для того потребно: ты родовит, и смышлен, и красив. Со своей стороны я помогу, чем смогу, — у меня еще остались кое-какие связи.
— А отец? Он ведь за Гиркана. Ну, то есть против Антигона… Говорит, что тот навлечет на народ еще пущие бедствия. Да и в Храме теперь новые люди, того и гляди отца сместят с должности.
— Не сместят. И чинить тебе препятствия он не станет, когда я посвящу его в подробности.
— Но почему только теперь, дедушка? Зачем ты раньше ему ничего не рассказывал?
— Затем, что это было ни к чему. Хотя бы до сих пор он, в отличие от меня, жил спокойно. Теперь же, когда предсказанное начало сбываться, настало время ему узнать, что он столь ревностно хранил все эти годы.
— Как — что? Сокровища Храма.
— А что такое, по-твоему, сокровища?
— Ну… Золото, драгоценности, завесы из виссона…
— Глупости! Золото, драгоценности — это все пустое! Металл и камни! — Старик разгорячился. — Сколько раз язычники грабили Храм — и что? Он снова и снова, хвала Всевышнему, обретал былой блеск и величие. Но главное сокровище в нем вовсе не это!
— А что же?
— Ты это скоро узнаешь, мой мальчик. Теперь уже скоро. Мы с твоим отцом должны все хорошенько обдумать. Ступай пока и помни: пусть даже небо упадет на землю, но ты должен быть рядом с царем до последнего и во что бы то ни стало придать его останки погребению по обычаю!
— Я обещаю, дедушка! Но…
— Что?
— Почему ты так уверен, что этот твой ессей не ошибся?
— Потому что иначе моя жизнь потеряла бы всякий смысл. Понял?
Ночь на 2 сентября 1939 года Роминтенская пуща Мартин подошел бесшумно, но Шоно, кажется, был способен услышать даже шелест крыльев бабочки:
— Ты очень кстати, мой мальчик. Будет правильно, если следующую часть истории расскажешь ты. А я пойду будить Беэра.
— Желаю удачи! Не приближайся к нему слева!
— Ничего, я хорошо уворачиваюсь.
Он удалился, притворно покряхтывая. Вера и Мартин некоторое время неловко молчали, точно жених и невеста, впервые оставленные наедине. Затем она виновато вздохнула, подвинулась к нему, взяла за руку:
— Ты злишься на меня?
— Бог мой, да за что же мне на тебя злиться?
— Если бы не я, вы плыли сейчас на пароходе в Америку.
— Не бывает никакого «если бы». И злюсь я не на тебя, а на себя. За свою слабость. Но давай, пожалуйста, не будем говорить об этом!
— Как скажешь, любимый. Давай будем говорить о древних. Что там дальше случилось с этим Аббой?
— Известно, что после трех лет беспрерывных сражений Антигон проиграл Ироду вчистую — его ставка на парфян оказалась фатальной ошибкой. По взятии Иерусалима Ирод добился от Антония того, чтобы свергнутый царь был обезглавлен топором, до тех пор римляне никогда не казнили плененных монархов таким позорным способом. Произошло это в Антиохии, куда Антигона доставили в цепях, ибо изначально Антоний предполагал использовать его для своего триумфа в Риме. Захваченного же вместе с царем Аббу ввиду малолетства всего лишь жестоко бичевали, а затем продали в рабство в Вавилонию на шесть лет. Но и по прошествии этого срока возвращение на родину Аббе было заказано под страхом смерти — навсегда. Вавилония, напомню, была частью Парфянского царства.
— Как так? Продали в рабство врагам?
