«Вот те и раз! Выходит, что не назир. А ведь я был готов руку дать на отсечение. Правда, слыхал я, что ессеи иногда заводят семью. Может, он из таких? Сейчас выясним!» — Так подумал Яаков, а вслух произнес:
— О, понимаю! В нынешние лихие времена трудно воспитывать сына в столице. Столько языческих соблазнов для молодых людей! Хоть и близко к Храму, да благочестия в тамошнем народе ни на грош. Да и чего ждать при таком-то царе? — Яаков проговорил эти рискованные слова совсем тихо, как заединщик.
Йосеф же сделал вид, что их не расслышал:
— О нет, мой сын еще совсем маленький. Вчера родился.
— Да будет он благословен! Но для маленьких детей Иерусалим, говорят, тоже нехорош. Слишком много народу, того и гляди начнется поветрие какое-нибудь… А еще я слыхал… — Яаков сделал многозначительную паузу.
— Что ты слыхал?
— Да глупости всякие болтают… Дескать, Ирод только притворяется иудеем, а сам тайно приносит Молоху в жертву младенцев, как в древние времена в Гинноме.[71]
— Вот уж действительно глупости.
— Может, и глупости, да только на пустом месте слухи не растут. Не далее как вчера прискакал гонец из Иерусалима, зачитал царский приказ: всем семьям, где родился или должен скоро родиться ребенок, немедленно известить о том местные власти, а если кому известно станет о таких, что не сообщат, вменяется в обязанность на них доносить. Но ты не бойся, я тебя не выдам, господин мой, не таков я, чтобы способствовать этому выскочке-идумеянину, этому римскому лизоблюду в его черных делах! Мои дед и отец всегда стояли за Хасмонеев.
— Это хорошо, сын мой, это хорошо, — пробормотал Йосеф, погруженный в тревожные думы.
— Я так понимаю, что жену с младенцем ты неподалеку оставил, — это мудро. Как стемнеет, приводи ко мне, уж я вас укрою надежно.
— А что, много ль у тебя постояльцев?
— О них не беспокойся! Местные жители у меня, само собой, не останавливаются, а приезжие о приказе не знают. Да и уедут сегодня трое, а оставшиеся двое тебе не опасны.
— Кто они?
— Бог знает. Чужаки. Один — египтянин из Александрии, голова бритая, стыдно смотреть. Он ее оливковым маслом смазывает, чтоб ярче на солнце блестела. Зовут то ли Атентетыр, то ли Асонсосер, не разобрал. Про себя называю его фараоном. Другой — не пойми кто. То ли перс, то ли индиец, с востока. Лицом темен, что твой куши,[72] волос красный — хной крашенный, не иначе, а имя тоже такое, что и не выговоришь, не упомнишь — бартрахартра какая-то, я и не трудился запоминать. Этот у меня — халдей.
— Как же ты с ними ладишь?
— Хорошо лажу. Они хоть и паганы,[73] но люди честные, тихие, состоятельные, особенно «халдей». По всему видать — во дворце жить ему привычнее, чем в таком убожестве. — На этих словах Яаков не без гордости развел руками, показывая свои немалые владения и основательный каменный дом в два этажа. — Говорю с ними по-гречески, когда надо, да немного-то и надо им со мной говорить. Они целыми днями друг с дружкой болтают.
— Так они вместе пришли?
— В том-то и дело, что нет! — Хозяин гостиницы хлопнул одним махом целый кубок кислого вина, сморщился, заел сахарным фиником. Не замечая, он сам стал отвечать на вопросы. — «Фараон» прибыл с караваном три недели назад, а «халдей» — полторы. Ему сюда надо было, а он по ошибке сперва в галилейский Бейтлехем попал. У меня они и познакомились. Ведь за одним делом они здесь…
— И за каким же?
Яаков напустил на себя таинственный вид и даже оглянулся по сторонам для убедительности:
