Между тем Мотя был мужчиной того редкого типа, что меня всегда будоражил и притягивал — в той жизни. Надежный, обаятельный, остроумный, воинственный, щедрый и при всем этом искренне простой и прочный человек с какой-то детской ясностью в душе. Меня пленяло в нем сочетание проявлений первобытной мощи и высочайшей образованности, равно маскируемых невинным бахвальством или насмешками над всем и вся, и в первую голову над самим собой. Оттого был столь естествен образ ученого медведя, который он создавал (медведя из волшебной сказки, а не из цирка, разумеется), цирковых мне всегда было жаль. А в отличие от большинства женщин, особенно русских, жалость для меня исключала желание. Ощущать влечение после сострадания не могла, а поскольку почти все мужчины рано или поздно пытаются найти в женщине мать и утешительницу, почти все же мои влюбленности оканчивались торопливой кодой — скомканной, как слишком маленькие чаевые в приличном ресторане. Неудивительно, что я была и плохой матерью, и никудышной женой.
Но с Марти все это мое прежнее не имело никакого значения. С ним была готова на все — восхищаться, защищать, благоговеть, терпеть, служить, и только на то, чтоб сдохнуть — если без него. Чисто пригретая собачонка.
Слушала складный рассказ Шоно о каких-то древних евреях, в полной мере испытывая то самое чувство богооставленности, о которой толковал Дэвадан. Как там было: Ελωι ελωι λεμα σαβαχθανι?[66] А Марти спал…
Мартин не спит, пытаясь справиться с самой трудной задачей в своей жизни. Решение задачи известно, трудность же состоит в том, чтобы это решение принять. Более всего Мартину хочется быть сейчас с Верой, но это абсолютно невозможно. Ей не должно достаться ни капли из чаши, предназначенной ему.
отец!
я?
ах да
прости, что отрываю от важных дел
ну что ты, я так
но сейчас мне необходимо выговориться
рад
ну, разумеется!
я даже не предполагал, что ты
надеюсь, что ты меня слышишь
конечно, конечно слышу!
я знаю, что ты не ответишь
и не жду
ох
я не знаю, как я
ответа
ты когда-то говорил со мной, но теперь я не умею слышать тебя
могу тебе
ты отнял у меня эту способность, а научиться снова я не смог
да и не хотел
уж извини
если не оправдал твоих чаяний
да что ты такое говоришь
марти
это не твоя
но посуди сам — как можно понять отца, если сам так и не стал отцом?
вина
впрочем
я не предъявляю претензий
просто послушай
отвлекись от других миров
да тут я!
моя изначальная вера в тебя иссякла
иссохла
истлела
орган веры во мне надорвался тогда, когда
я знаю, знаю
впрочем, ты знаешь, когда
и превратился в болезненный рубец
каждое движение души задевает его
причиняет страдание
но я привык жить с этим
за неимением лучшего я стал фаталистом
и приучился довольно ловко скакать на этом протезе
но если так, то зачем ты ко мне
ты спросишь
обращаешься
где же логика — обращаться к тому, в кого не веришь?
и?
я отвечу — мне не до логики теперь
но если хочешь,
допустим, что произошло чудо,
и деревянная нога калеки пустила корни
и зацвела, как посох аарона
ощутила на миг ток жизни в омертвелых сосудах
и угрызения жука-древоточца
я говорю
допустим
потому что в самом деле
это всего лишь мой мысленный эксперимент
напрягая глаза под закрытыми веками, можно вызвать подобие видений
глазам будет больно, но я готов потерпеть
однако довольно метафор
ты ведь у нас вездесущ и всезнающ, не так ли?
марти
ну
что за сарказм
с чего ты решил, что я
