…Проснулся ровно в двадцать два ноль-ноль и услышал громкий пьяный гул в соседней комнате. А когда спал, ни хрена не слышал. Голова терпимо чумная после сна, в мышцах сладкая ломота недосыпа, в суставчиках – легкое можжение. Он обулся, сделал несколько резких приседаний, десять раз отжался от пола, безжалостно покрутил головой сначала в одну сторону, потом в другую, до боли размял предшейные мускулы и вновь уселся на кровать – в статике проверить, что и как.
Понял, что в полном порядке, и открыл дверь в столовую.
Гуляли, в принципе, пристойно. Беседы беседовали и по отдельности, парами и часто объединялись в общую вполне допустимой громкости перекличку. Олег не пел, сидел курил самоуглубленно. Смирнов пристроился рядом, заглянул в глаза. Без сумасшедшинки. Тогда спросил:
– Сколько в целом принял?
– Двести, – ответил ему Олег и уже всем: – Оно проснулось. Включаемся на полную мощность. Для начала – «Солдаты в ночи».
Это была странная песня. Ночью, в кромешной тьме, до зубов вооруженные солдаты, рассыпавшись в цепь, идут в наступление, не зная куда и не ведая, на кого. Уже не видно ни зги, уже не видно соседа, и ужас охватывает солдат, каждого по одиночке. Приказ – стрелять в любого, кто попадется на пути. Теперь одна задача – не попадаться на пути друг другу. Но раздается выстрел и раздается дикий крик. И неизвестно откуда звучит приказ-ободрение: «Молчи, молчи! Мы – солдаты в ночи!»
Публика, ничего не поняв, уважительно помолчала для приличия. Смирнов, найдя чистый прибор, молниеносно подзаправился по-солдатски и спросил у Жанны:
– Чистая тарелка побольше имеется? Мне лейтенанта подхарчить.
Жанна все поняла и быстренько спроворила все, что надо. Даже подносик раздобыла, на котором культурно разместила тарелки с едой. Спросила:
– Может, ему сто пятьдесят для бодрости?
– А что ж! Валяй! – подумав, решил Смирнов.
Голый, как приказано, Чекунов еще спал: не обзавелся пока внутренним милицейским будильником. Но как только Смирнов дотронулся до его голого плеча, он сей момент бешено растопырил ничего не соображавшие глаза и вскочил с кровати, гулко шлепнув о пол голыми ступнями. За секунду сориентировался и доложил:
– Я готов, Александр Иванович.
– К чему? – ворчливо поинтересовался Смирнов.
– Ко всему, – гордо ответил Чекунов, по-курсантски быстро одеваясь.
– Пожри сначала.
Чекунов сел за стол и увидел на две трети наполненный стакан.
– А можно? – по-детски спросил он.
– Это уж тебе самому решать. Сегодня ночью ты будешь самый главный милиционер в районе.
– А делу не повредит?
– А когда это вредило делу, если без перебора?
– Тогда я выпью? – на всякий случай перепроверился Чекунов.
Смирнов прикрыл глаза и разрешающе покивал головой. Подождав, чтобы Чекунов выпил и приступил к еде, он спросил:
– До перекрестка трассы с леспромхозовской дорогой, не торопясь, сколько времени среди ночи колдыбать на твоей таратайке?
– От силы – полчаса, – сообщил жевавший Чекунов.
К месту, к месту была Олегова песенка «Солдаты в ночи». Тьма, тьма, тьма, и вдруг бешеные два глаза скотовозки, которые никогда не глядят вниз. Только верхний свет. Тьма, тьма, тьма, и внезапно ослепляющие бесстыдные два глаза. Тьма, тьма, тьма… Хоть стреляй в любого, кто попадется на пути.
– «Молчи, молчи, Мы – солдаты в ночи», – пропел в коляске подполковник Смирнов.
– Что? – заорал сверху, с сиденья Чекунов.
– Долго еще? – прокричал вопрос Смирнов.
– Подъезжаем!
Подъехали. Отъехали от трассы к кустам. Смирнов глянул на светящийся циферблат своих часов. Без десяти двенадцать.
– Слышь, Витя. Ты мотоцикл припрячь где-нибудь неподалеку и сам схоронись. Уголовничек-то мой только один на один бармить будет.
Без обиды Чекунов отвел мотоцикл в дальние заросли и спрятался.
Минут через пять стало слышно, как страдал мотор «Москвича» во всесильной пыли леспромхозовской дороги.
Осторожный стал Смирнов, перепроверялся. Закутался в ближних кустах, прилег. На последнем плаче «Москвич» вырвался на обочину трассы и умолк. Щелкнули дверцы, и с двух сторон «Москвича» обнаружились две почти неразличимые во тьме фигуры.
– Жди его здесь, – голосом Коммерции сказала левая фигура. – А я поеду. Он тебя сам обратно отвезет.
– А если не отвезет? – по-блатному угрожающе спросил баритон помоложе.
– Пешком вернешься. Для тебя пятнадцать километров – не расстояние.
– Так не договаривались.
– А что со мной договариваться? Договариваться будешь с ним.
Завизжал стартер, скуля, застучал мотор, и «Москвич», кряхтя, направился в обратный путь. Оставшаяся на обочине фигура внезапно растворилась в ночи, будто не было ее. Многому научился московский пацан сорок пятого года Витька Ященков, ныне вор в законе, Ящик, ой, многому! Но не всему.
– Руки в гору и не шевелиться, – уверенно посоветовали со спины, и Ящик одновременно с советом почувствовал упершийся в его позвоночник ствол. С мастерами не потянешь резину: Ящик поднял руки. В правой был пистолет. – Ты зачем машинку заголил, я же просил просто принести?
– Темно, мало ли что, да и страшно вроде.
– Тебе страшно бывает перед приговором, и только. Зачем ствол вытащил?
