– Выпьем, выпьем, – охотно согласился генерал, и они выпили еще. Генерал быстро восстановился после приема и вернулся упрямо к ранее заданному вопросу: – А я?
– Ты уже из их рук ешь, Петя. Значит, холуй, – Смирнов в сильном поддатии становился жестоким борцом за истину.
Генерал сделал глубокий вздох, сжал до скрежета челюсти, взял со стула рядом свою фуражку, надел ее и встал. Вид его должен был внушать ужас. Подчиненные, видя такого Есина, скорее всего падали в обморок от страха. Генерал, наконец, выдохнул и умирающе-гневно спросил:
– Кто ты такой есть передо мной, московская тля?
– Сам сказал: московская тля. Снимай свой грандиозный головной убор и садись, – ласково предложил неиспуганный Смирнов.
– Считаешь, так надо? – по-прежнему грозно спросил генерал.
– Надо, надо. Еще выпьем, по-человечески поговорим.
Уставший от гнева и коньяка Петр Петрович вернул фуражку на стул и покорно сел. Помолчал, хотел было пустить слезу, но собрался и сказал, жалеючи презирая себя, Смирнова, устройство мира:
– А что делать, Саня? Отказаться от пайков, не брать лечебных денег, не пользоваться персональной машиной, не жить на бесплатной казенной даче? Да?
– Да, – просто посоветовал Смирнов.
– Эх! – в отчаянии воскликнул генерал и деловито поинтересовался:
– Нолито?
На этот раз Смирнов плеснул по самой малости, объявив:
– Спешим.
Генерал, объятый думой, и не заметил, как свой глоток сделал, только головой помотал:
– Ну, откажусь я от всего, стану жить как рядовой советский служащий. И стану среди них подозрительно чужим, который что-то против них замышляет. И вышвырнут они меня, как приблудного пса, а на мое место посадят партийного функционера. Вместо профессионала – болтуна и неумеху. Кому от этого лучше станет?
– Никому, – согласился Смирнов. – Но и особо хуже – тоже никому. Потому что принципиальные, стратегические вопросы тебе решать все равно не дают, а на уровне каждодневной преступности твои менты и опера будут работать, как и при тебе работали, даже при невежественном руководстве.
– Я без своего дела не могу, – жалобно признался генерал. – Я умею его делать, как немногие, – и вдруг совсем о другом: – У меня женщина есть, Катя, которую я люблю. Уже пять лет люблю. Что мне делать, Саня?
– Жениться.
– А жена?
– Разведись.
– Легко сказать. Сдавай, сдавай, не жмоться!
Смирнов осмотрел бутылку. И эту уже ополовинили.
Прикрыл глаза, резко покрутил головой, недолго посидел в неподвижности: проверил свой вестибулярный аппарат. Вроде пока еще держался. Повторно проверил себя, разливая: получилось точно, надо полагать, по шестьдесят два с половиной грамма. И предложил взгрустнувшему генералу тост:
– За долготерпенье твоей Кати.
– Спасибо, – задушевно поблагодарил Петр Петрович и выпил. А выпив, сразу же запел:
– Ему, наверное, хватит, – во время генеральского пения негромко сказал Смирнову из-за стойки Матильда.
– Сейчас допьем, и я уведу его спать, – пообещал Смирнов.
– Кого – спать? – строго спросил, кончив петь, генерал.
– Тебя. Чтобы завтра утром прокурорский важняк твоего похмелья не заметил. И чтобы Поземкин через Георгия Федотовича по партийной линии на тебя телегу не покатил.
– Да положил я на них с прибором! – гордо заявил генерал. – А Поземкина этого по земле размажу.
– По делу привлекать его будешь?
– Его привлечешь… скользкий, как глиста! Следователя БХСС, положенного по штату – моя же вина! – у него нет, а свои прямые обязанности выполняет вроде бы добросовестно…
– Голову даю на отсеченье, он у них на жалованьи, Петя!
– Поди докажи, – безнадежно и утомленно высказался генерал. – Сдавай последнюю и пойдем спать.
Посредине прямоугольника у форсистой клумбы под главным фонарем генерал Есин, деликатно ведомый под ручку подполковником Смирновым, вдруг остановился и задал ошеломительный вопрос с ответом:
– А почему у них памятника Ленину нет? Непорядок!
– Не боись, Петя, – успокоил его Смирнов. – Поставят.
– Я им про это скажу. Я им так скажу! – на генерала нисходило геройство.
– Скажешь, скажешь, – соглашался Смирнов и тихонько волок его к гостинице. – Поспишь, выспишься и скажешь.
В номере генерал позволил снять с себя только фуражку и сапоги. Тужурку, галифе, рубашку с галстуком и плотные армейские носки снял сам. Шатало, правда, основательно, но он, поддерживая неустойчивое равновесие хватанием попадавшихся под руки устойчивых предметов, с задачей справился и обессиленно сел на разобранную уже Смирновым кровать.
– Ты не сиди, ты лежи, – посоветовал Смирнов.
– Остался нерешенным один вопрос, – задумчиво заметил генерал, продолжая сидеть.
– Какой еще вопрос? – раздраженно – устал от генерала – спросил Смирнов.
