— Может быть, это и так, — попытался Андрис прекратить «воспитание семейного классового сознания», как они с женой называли заводившиеся отцом беседы. — Спокойной ночи! — Он без Мелиты не мог больше усидеть.
Когда Андрис вошел в комнату, Мелита уже лежала в постели. Одеяло натянула до подбородка, руки заложила за голову и закрыла глаза.
«Спит или только притворяется?» Он прошел мимо нее, чуть постоял почти не дыша, отвернулся и сел за стол. Сделать вид, что ничего не случилось? Снова сесть за обзор? Но нет для человека ничего мучительнее неизвестности. А Мелита даже не шевельнется. Так что надо садиться за работу.
— Долго ты еще будешь сидеть? — раздался через короткое время голос жены. Мелита лежала, как и раньше, лишь чуть повернулась лицом к столу. В отблеске света отчетливо вырисовывался ее профиль: высокий лоб, прямой нос, приоткрытые полные губы и чуть выдающийся подбородок.
«Какая она красивая…» С трудом сдержавшись, чтобы не встать, Андрис ответил:
— Пока не закончу отчет о народных собраниях.
— Я хочу спать! — твердым металлическим голосом сказала жена. — Мне свет лампы мешает.
— Мелита…
— Не могу заснуть, когда свет бьет в глаза.
— Прикрою лампу, чтобы не мешала тебе… — потянулся он за лежавшими на краю стола газетами.
Какого усилия стоит иной раз человеку сдержать себя.
Собрание агитаторов состоялось в верхнем, так называемом малом зале Народного дома. Руководители: депутат, директор банка Бастьян, депутат и дипломат Феликс Циелен, директор банка и Рабочего театра Карлис Тифенталь, или же поэт Дзильлея, и специалист по военным делам партии социал-демократов, лейтенант запаса, депутат Бруно Калнынь — заняли места за столом президиума, прежде чем собравшиеся кончили курить и расселись по своим местам. Руководители выглядели именно так, как их в предвыборные недели изображали карикатуристы газет конкурирующих партий. Бастьян мрачный, с наморщенным лбом, Циелен развязно развалился на стуле, засунув большие пальцы рук за жилетные проймы. Тифенталь, горбясь, обеими руками облокотился на стол и выставил вперед клинообразную бородку, Бруно Калнынь, по-военному подтянутый, с гладко зачесанными спереди, но взъерошенными на затылке волосами. Казалось, он пропускал мимо ушей ругань, с которой на бывшего министра земледелия Линдыня обрушился плечистый Билманис за банкротство книготоргового общества «Голос культуры». Какая глупость! Допустить, чтобы перед самыми выборами в сейм пошел с молотка социал-демократический кооператив, имеющий отделения во всех крупных центрах Латвии и пайщиков во всех кругах общества. Какой скандал! На кризис можно, конечно, что угодно свалить, но политическую глупость им оправдывать нельзя.
— Очевидно, назревает что-то важное, — бросил Пилану сидевший рядом пропагандист трудовой молодежи Херберт Роман, чиновник городской управы. — У больших товарищей уж очень озабоченный вид.
— Послушаем… — Андрис отодвинулся от соседа, не собираясь поддерживать разговор.
Утром, когда Мелита убежала на работу, он в порыве дружеских чувств решил застелить кровать. Запихивая простыню за край матраца, он нащупал там сложенную бумажку. Письмо, написанное на бледно-фиолетовой бумаге. «Жажду тебя, как олень в засуху жаждет воды. Где бы я ни был, мысли мои, как вспугнутые птицы, витают только вокруг тебя…» В строительном управлении Андрис, заперевшись в архиве, внимательно прочитал письмо. Хотя адресат письма неведомым корреспондентом ни разу по имени не назван, Андрис не сомневался, что это Мелита.
Бастьян постучал по столу деревянным молотком и объявил собрание открытым.
— Слово депутату Циелену!
— Товарищу Циелену! — крикнул справа низкий голос.
— Слово депутату товарищу Циелену! — Бастьян еще раз прогремел деревянным молотком.
