— Велкме! Господин начальник! — Сперкаиха, вытирая о фартук руки, кинулась открывать большие ворота. И едва она успела это сделать, как уже совсем близко захрапел Сивка Велкме, пробежал по двору шагов пять и остановился как вкопанный, вонзив в землю передние подковы. Довольный шикарным въездом, айзсаргский начальник спрыгнул с линейки, потрепал ладонью вспотевший бок лошади и крикнул Сильвестру:
— Эй, ты, босяк, принимай!
— Никакой я тебе не босяк! — Работник, не оглянувшись, увел обеих лошадей других гостей.
— Урбан! — Быстро сообразив, как наказать работника, Велкме обратился к Сперкаю. — Сосед, какие у тебя тут порядки? Ты что, работников из профсоюза сельских рабочих держишь?
— Тут творится такое… — И молодой Озол рассказал, какие ему только что пришлось пережить ужасы. — Не понимаю, как хозяин терпит.
— Я ему, безбожнику! — Сперкай выпятил грудь. — Сюда, Сильвестр! Живей!
Впервые за все то время, что Урбан работал в Пушканах, хозяин так громко и грубо кричал на него. Даже кулаками грозил. Шел за ним до самой конюшни и так ругал, что парень с трудом сдерживался, чтобы не огрызнуться.
Чуть погодя прибыла хозяйка Розулей и с ней новый пурвиенский мировой судья, тоже из айзсаргов. Потом на высокой польской бричке приехал ксендз с Антоном Гайгалниеком. Пушкановский айзсарг, хоть и трезвый, был необыкновенно разговорчив. Здороваясь с Сильвестром, он так сильно тряс ему руку, что можно было подумать, будто они закадычные друзья. Словно не Гайгалниек грозился прошлой осенью растерзать на куски батрака мельницы Муктупавела.
— Здорово! Здорово! Факт! Бедово живешь, что, а? — посмеялся он, но, увидев, что святой отец уже пошел в дом, кинулся за ним.
Чуть погодя Сперкай вышел во двор, велел Сильвестру сесть на кобылку и мчаться в лавку за водкой. Денег он ему не дал, попозже сходит сам и рассчитается, только чтобы Сильвестр об этом не сказал лавочнику сразу. Пускай тот сперва посчитает на бумаге.
Когда Сильвестр вернулся, хозяйка, вся раскрасневшаяся, хлопотала у плиты. Сам Сперкай сидел за столом с гостями и, как видно было в полуоткрытую дверь, захмелел больше остальных. Говорил несуразно громко, называл дочь Викторию мелюзгой и гнал ее прочь.
— Бедняжечка моя… — поспешила Сперкаиха утереть слезы прибежавшей пожаловаться любимице. — Ангелочек ты мой! Ну что мне делать с тобой? Обе руки заняты. Пускай Сильвестр пожалеет тебя! — распорядилась она работником и, взяв принесенные бутылки, поспешила к гостям.
— Я не хочу… — затопала девочка за матерью, но в распахнутых дверях остановилась и за порог не пошла.
За столом разгорелся жаркий спор. Гости кричали, не слушая друг друга. Розулевская барынька, сердито тряся коротко подстриженными накрученными волосами, кричала вместе с мужчинами.
— Я тоже в своей жизни что-то повидала, я тоже что-то знаю… Если не могу жить как надо, так пропади все пропадом!
— Пропади все пропадом! — Одышливый Пекшан так энергично замахал руками, что из-под рукавов стали видны покрытые рыжими воплатитьлосами руки. — Если мне батраку при всем бесплатном еще двадцать пять латов в месяц, так уж лучше пускай все мое хозяйство прахом пойдет. Голыми руками пахать не станешь! Городские безработные в лаковых туфельках и шелковых галстучках разгуливают, а землевладельцы от расходов задыхаются. Если усадьба ничего хозяину не приносит, так на кой ляд мне это свое государство? За жабры взять! А тебя тут никто не спрашивает, — одернул он зашепелявившего Антона Гайгалниека.
— А я говорю: не-е, не дело это! — Молодой Озол встал. Выпятил грудь, будто приготовился на параде отрапортовать командиру. — Мы на дворе Сперкая собрались не водку глушить. Думаю, что все мы собрались тут для того, чтобы как верные сыны Латвии разобраться наконец, что нам делать. Пускай в границах нашей Пурвиенской волости, потому что мы знаем, что пурвиенские патриоты не одни и одни не останутся. Не из-за строптивых батраков нам голову ломать надо! Думаю, каждый из нас, если потребуется, сумеет страху на них нагнать. Полагаю, мы должны разобраться в главном. Ткнуть в рожу кулаком этой стоглавой гидре, этой депутатской банде и прямо сказать: или вы по-хорошему измените конституцию, дадите сельским хозяевам сильную власть, или же крестьяне прогонят вас.
— Социальные законы эти никуда не годятся, больничные кассы и восьмичасовой рабочий день переманивают сельских рабочих в город. Законы эти отменить надо, и все станет по-другому! — потянулся мировой судья за новой бутылкой. — Первым делом отменить социальные льготы!
— А кто их отменит, когда в сейме сидят голодранцы и держат бразды правления в своих руках? — замахал кулаком младший Озол. — Может быть, красных уговорите уступить по-хорошему? Дадите им еще лет пять-шесть помитинговать? Довольно! Достаточно мы ждали! Хватит, никаких митингов, никаких обществ! Покончить со всякими их профсоюзами, Трудовой молодежью. Тут, в местечке Пурвиене, обосновался настоящий вертеп отъявленных антигосударственных элементов. Оттуда все эти подстрекатели и берутся, которые красные флаги вывешивают.
