Жаркое лето. Отработав свои две смены на погрузках, Остап, отоспавшись, собрал рюкзак – немного еды, вода, термос. Жил Остап на Северном, на самой окраине, до леса можно было дойти пешком минут за сорок, если идти неспешно. Так он и решил сделать, срезав через поля, вдоль гигантского и гостеприимного Северного кладбища. Кладбища, как говорят, самого огромного во всей Европе. Растет оно не только вширь, но и вертикально – захоронят там кого, подзабудут навещать, и ничто уже не мешает через время туда же подхоронить кого-то еще, такая есть славная традиция. Пойдете искать могилу родственника и можете просто не найти ее – другой памятник, другая табличка. Такое удивительное место. А вокруг него – поля. В зарослях бегают фазаны, а также более привычные голуби и грачи. Да, настоящие фазаны.
Солнце давало о себе знать. Остап приподнял кепку и утер пот мятым платком. Всё ближе полоса Щепки, ее хвойный пояс с высокими соснами. Запах, когда бродишь там – одно удовольствие. Но сосны опасно потрескивают, ходить нужно бдительно – сушняк может упасть прямо на голову. Остап цедил воду из фляги, покуривал самодельную трубку, заправленную дешевым табаком, и просто брел вперед. Чем дальше в лес – тем меньше отдыхающих с шашлыками, детьми и собаками.
Сверялся с невнятной картой, ходил до заката. Сколько перевидал деревьев, сколько раз выходил из чащи на небольшие поселки – ничего похожего на то, что описывал Лиц. Ночью в таком месте случайный городской путник вдруг понимает, что в темноте и безлюдии нет ничего страшного. Остап это точно ощутил. Если и есть здесь опасность, то только в лице другого человека, замыслившего недоброе. Но парню никто не встретился. Привыкая к темноте, Остап даже погасил фонарик. Решил заночевать на одной из окраин. Бросил каремат, глотнул теплого и порядочно заварившегося за часы блуждания чая, проглотил бутерброд и залег. Небо – звездное. От города не так далеко, но уже здесь оно куда чище и яснее. Звезды потихоньку начали кружиться, заворачиваться в спирали… и Остап, не приметив того, уснул. Крепко, как и положено после долгой прогулки на свежем воздухе. И снилось ему дерево. Всё как-то в тумане да в помехах, мелькает и дергается, увеличивается и уменьшается. Крона с корявыми, большими ветками. Темный ствол, листьев не разобрать. Беспокойный сон, жутковатый. И непонятно, что так пугает твое существо и твой разум. Казалось, что сон этот, состоящий из различных образов дерева, длился бесконечно.
Проснулся Остап – как выплыл из омута. Было тяжело на сердце. Дерево сразу улетучилось из памяти, а тревожное ощущение держалось. Безотчетная, предательская тревога. Но и она стала отступать. Он сел на своей лежанке, открутил крышку термоса, сделал пару глотков – теперь чай стал поистине варевом, но сработал как нужно. Над Щепкинским лесом было утро.
Разочарование? Наверное. Остап не знал, куда идти, но верил, что знаки и ноги выведут его на нужное место. Стенка, за которой сказка – она звала, она была где-то здесь. Но теперь пора была направляться домой, ведь даже у отшельника бывают будничные дела. Бродить еще день по лесу, хотя это и приятно, пожалуй, не имело смысла. Он должен был сделать паузу.
На тропинке, ведущей из леса, Остапу встретился мужчина. Он был без рюкзака и вообще без каких-либо вещей, выдающих городского. Значит местный. Средних лет, с облысевшей головой, довольно плотный мужчина, одетый в синюю олимпийку, джинсы и заношенные кроссовки. Широкое лицо было спокойным и жестковатым, глаза серыми и суровыми. Он посмотрел на Остапа, и на секунду даже приостановился, как будто бы что-то разглядев. Чуть заметно улыбнулся и пошел дальше. Мало ли… Может быть просто думал о своем.
***
Второй свободный день. Сходить за продуктами, зайти к отцу. Да, отец до сих пор был жив, только был очень плох. Он обитал в их старенькой квартире. Сын давно уже сбежал из этого болота, хотя собственное жилище неумолимо напоминало ему прежнее, родное. Тяжелый, собиравшийся годами запах табака, старый паркет, тысячи и тысячи раз испытывавший стопы жителей, пыльные и пожухлые обои. Всё как и у Остапа. Только в его логове не пахло спиртом и перегаром. Отец не всегда узнавал сына, не всегда понимал, чего от него хотят. От него почти ничего не осталось. Он валялся на раскладушке или тонул в ободранном кресле. Изредка, почти ползком (потому что ноги толком уже не работали), он перемещался в туалет или на кухню. Остап принес ему куриных голеней, пару бутылок пива и буханку хлеба. Поставил сковородку на огонь, обнаружил, что постное масло закончилось, чертыхнулся. Погасил печку, пошел в магазин, снова.
– В магаз? – проскрипел тихий голос отца.
– Да.
– Сигарет возьми. И… И пива там какого. И себе возьми, – голос плотоядно потеплел.
– Принято.
На лестничной клетке встретил одного из собутыльников отца. Остап толкнул его и гаркнул, чтобы тот свалил и больше не приходил. Пьяный ничего не ответил и поплелся на этаж выше. Снова придет. Не сегодня, так завтра. Необратимо.
