Венгрия, Польша, страшная участь арабских беженцев, Суэцкий канал, Кипр, Кирения… Как много в мире совершается зла! Человеческая душа очерствела и уже не способна воспринимать боль, она просто не успевает оплакивать смерти, которые наваливаются одна за другой с катастрофической быстротой. Джон смотрел на драконово дерево, и его одолевали мрачные мысли.
Да, трудно признаться, что так все и есть. Зато легче всего пожать плечами и замкнуться в своем узком мирке, признав, что, вместо того чтобы сострадать боли и несчастью других, легче всего выписать чек в пользу какого-нибудь фонда помощи и благополучно забыть обо всем этом. Может быть, как раз в том-то и состоит беда нынешнего человечества, что оно в состоянии откупиться от вещей, причиняющих ему беспокойство. Вот взять хотя бы фонд помощи венгерским беженцам лорда Мэйора или сотни других подобных фондов, с помощью которых можно самым легким способом освободиться от морального долга. Да, похоже, так все и есть… Облокотившись о парапет, Джон стоял, испытывая, как никогда в эти минуты, чувство угнетенности и одиночества, и как никогда прежде ощущал внутренний разлад с самим собой. Все это еще возможно изменить, но для того, чтобы изменить, нужно начать с себя. Джон резко выпрямился, стараясь отогнать мрачные мысли, и пошел вдоль парапета. Сейчас он хорошо понимал, что делал: он просто бежал от этих мыслей. Бежал, как и многие другие. Он вынужден был бежать, ибо понимал, что ни он сам и никто другой не знает, как можно изменить этот мир.
А на «Дануне», стоявшем на якоре у берегов Моры, старшина Гроган и Эндрюс, закрывшись в лазарете, коротали время за бутылью местного вина, которую Эндрюс принес с берега. Оба уже порядком захмелели и теперь молчали. Эндрюс лежал, развалившись на кушетке для осмотра больных, а Гроган сидел на стуле, уперевшись локтями в колени и лениво зажав папиросу в желтых, прокуренных пальцах.
Осушив очередной стакан, Эндрюс потянулся к табурету, на котором стояла бутыль.
– В-вот интересно! Чем больше пьешь эту гадость, тем противнее она становится. Как скипидар. – Эндрюс с трудом проговаривал слова, что ужасно нравилось Грогану. Он любил слушать эту спотыкающуюся бессвязицу своего приятеля, когда они вместе сходили на берег в увольнительную. Миляга Эндрюс! Он еще так молод, и его быстро забирает. И какие же они дураки, что пьют прямо здесь, на борту! А с другой стороны, какого черта?… Нельзя же все время жить по уставу.
Гроган затянулся, выдохнул облачко дыма и, глядя на Эндрюса, сказал:
– Я бы сейчас не отказался от хорошей кружечки «Гинесса», темного, как ножка мулатки.
– А сверху, – прибавил Эндрюс, уже не раз слышавший все это, – чтоб была целая шапка пены, как кружева на трусиках у портовой девчонки. Ты вообще-то можешь думать о чем-нибудь еще, кроме выпивки и своей старушки?
– Для кого старушка, а для кого и миссис Гроган.
– Ладно, ладно, понял! А я рад, что не женат. Мне еще этой головной боли не хватало.
– Какой головной боли?
– Да такой. Э-эх, где сейчас, интересно, шляется моя девчонка?
– Миссис Гроган не шляется. Ты это прекрасно знаешь. Ей некогда заниматься глупостями. Она сейчас настилает новый линолеум в ванной. Храни ее Господь, мою хозяюшку.
– Да, храни ее Господь, – согласился Эндрюс. – Везет тебе, что имеешь такое сокровище.
– Это как?
– Сокровище – это жена, которая не шляется.
– А-а, вот оно что! А я-то уж было, грешным делом, хотел сбросить тебя с этой койки.
– Если я приму еще стаканчик этой мерзости, я, пожалуй, и сам с нее свалюсь. А хочешь, скажу тебе одну вещь?
– Ну давай выкладывай, что там у тебя. Только выбирай слова покороче, чтоб язык не заплетался.
– Нет, лучше, наверное, не буду. Боюсь. Я тебе не доверяю.
Знаешь, когда нажрешься этой дряни, то это даже лучше, чем обезболивание. Честное слово, можешь мне сейчас хоть ногу отрезать, я даже не почувствую.
Гроган подозрительно посмотрел на Эндрюса. Ишь ты, как натрескался парень, а он и не заметил. Но дело не только в этом.
Гроган знал Эндрюса как облупленного. Они вместе бороздили океан от Портсмута до Порт-Карлоса, выпили, наверное, целое море пива, рома, вина и виски, и он отлично знал, когда Эндрюса что-то томило и он жаждал выложить свою тайну.
– Это все равно как йога, – продолжал Эндрюс, глядя неподвижным взглядом перед собой. – Просто возносишься над собственным телом. Смотри, вон он я, там наверху. Парю в воздухе будто чайка.
– Ну ладно, давай спускайся на землю и расскажи, что там у тебя такое, что ты боишься мне доверить.
– Помнишь мою девчонку из Порт-Карлоса?
– А-а, эта… «вшивый домик», что ли? Не смеши меня!
– Нет, ты послушай!
– Только не вздумай мне рассказывать, что она, как ты говоришь, сокровище.
– Нет, она, конечно, не сокровище, зато любого мужика может разложить и разделать как треску. Так вот у нее есть сестра.
– Ну уж нет, спасибо.
– Да я не об этом. Тебе никто и не предлагает. Просто ее сестра работает в губернаторской резиденции.
– Ну и что? Там много кто работает. Знаешь, сколько там прислуги?
– Так-то оно так. Только она-то работает там горничной.
