Андрей Федорович поклепал губами, как будто пробовал, горяч ли чай, сладок ли. И повторил за Степой, но с каким-то величай ним восторгом:
– Вот именно – Радость. Многокрасный – многосветлый. Став мерой суетного блаженства, слово «радость» приобрело самостоятельное – мирское значение. А Бог в памяти людей лишился имени. Но смысл остался – Бог Радость… Бог Радость… И пусть это ваше открытие, молодой человек, наполняет вас гордостью. Это значит, что вы являетесь обладателем чуткой и памятливой души.
Андрей Федорович меня как бы и не замечал, и я, как ревнивец, не выдержал.
– Но не станете же вы утверждать, что язык древних дошел до нас без изменений форм и смыслов?
Тогда он ко мне повернулся:
– Вы, молодой человек, безусловно, правы. Я полагал, что Ваня не станет дружить с идиотами. И я, конечно, был прав. Пойдемте на кухню, попьем чаю.
За чаем он объяснил, что славянский язык из индоевропейских языков, скорее всего, самый молодой.
– Славяне автохтонны в центральной Европе, они, понимаете, ниоткуда не пришли. Но славянский язык, как самостоятельный и оригинальный, начал складываться лишь во втором тысячелетии до новой эры из языков и наречий разбитых, кочевниками, изгнанных со своих земель племен и народов восточного Средиземноморья. Языки притирались друг к другу. Отыскивались смыслы, общие для всех. В этом сложном многовековом процессе шло очищение и приближение к глубинным корням. Вот почему в русском языке так велик лексикон слов с корнем «ра». Солнце мы называем солнцем, но радугу – ра-дугой. Конечно, было бы интересно реконструировать язык протоиндоевропейцев, но это невозможно. – Он попыхтел, как бы сдувая с носа пушинку и поглядывая на нас сердито. – А вот к хеттскому, одному из древнейших индоевропейских языков, ключ нашли. Сделал это чешский профессор Грозный. Искали этот ключ долго: и в шумерском, и в древнеегипетском, и в древнееврейском, даже в японском, даже в языке инков. Сказалось – о, ужас! – слишком это было неожиданно, ошеломляюще, – хеттское «делуга» и русское «долгий», хеттское «вадар» и русское «вода», хеттское «хоста» и русское «кость», хеттское «небис» и русское «небеса» имеют одинаковое значение. И по-хеттски, и по-русски числительное «три» звучит одинаково. Хетты – ближайшие и, возможно, старшие родственники пеласгов, росенов, рутенов и других древнейших племен восточного Средиземноморья. – Он опять подул на кончик своего носа, глаза его от тяжелой необходимости глядеть на нас, слезились. – Нет на свете ничего гениальнее, чем язык. Один гений может создать «Дон-Кихота», но тысячи гениев создадут язык. Я, например, думаю, что русский язык роскошнее любого другого языка, богаче окрашен, этнографичен, и, обладая современном пластичностью, все же слеплен с самыми древними пластами человеческое культуры, и, стало быть, – хроноскопичен…
– А с «дураком» кто придумал? – спросил: Степа.
– О, это открытие сделал единолично ваш любезный друг Люстра.
– Ну, мы пошли, – сказал Степа. – Спасибо. Начнем размышлять. Венера – венец бога Ра…
– Если будет бессонница – не пугайтесь, – крикнул нам вслед Андрей Федорович.
Уже на улице я спросил Степу:
– Если Бог Радость – кто же тогда Ярила?
– Ярый – ражий. Страстный…
Мой ясноглазый друг сказал мне:
– Ты слишком оживил своих героев. А надо ли? Они же Функции. Но если оживил, тогда придай их речи индивидуальность, хотя бы возрастную, что ли.
Вот я и говорю ему:
– В Библии, – говорю, – крестьяне и сатрапы разговаривают не как в овчарне или в коридорах власти, но простенько, как в Библии, – жанр такой.
Я лежал – не спал. «Кран», «рак», «рубанок»… Я пил на кухне холодную воду. Обливался холодной водой. Лежал на полу, чтобы замерзнуть. «Раковина», «мрамор», «карга»…
– Это зараза… – ворчал я. Но и «зараза» была от Ра. Радивый и нерадивый. Правда. Виноград. Все от Ра…
Я подумал, что фракийцы от Ра, и раджи, и фараоны. И рожно. «Какого еще вам рожна?» Я взмокрел. Волосы мои слиплись. Я вспомнил девочку Любу, свою одноклассницу. С ней у меня было связано странное наблюдение. Ее редко кто называл Люба. Звали Любаша, Любушка, чаще всего Любка, даже Любовь, но Любой только старая учительница Дарья Петровна. Я назвал один раз эту Любку Любой и покраснел. И она покраснела. Что-то было в ее имени обязывающее, наверное, то, что оно было осмысленно в отличие от Мань и Вань. И вдруг я, внутренне холодея, понял, что ночь – это просто-напросто «нет» – «нот». Нет солнца. А рай – это Ра…
