Между Беннингтоном и Деррида начинается своего рода дуэль двух типов письма.
В своем тексте Деррида использует заметки об обрезании, которые он начал набрасывать в записных книжках 1976–1977 годов (вскоре после
Жоржетт Сафар, родившаяся в 1901 году, а потому к этому моменту уже очень старая, прикована к постели: она страдает от болезни Альцгеймера. В период ее долгой агонии Жак приезжает в Ниццу так часто, как только может, подчас корректируя верстку своих книг у ее изголовья. С конца 1988 года и после приступа, от которого она едва не умерла, она пребывает в «состоянии странной летаргии, между жизнью и смертью, „госпитализированная на дому“, она больше не узнает [его], едва говорит, видит и слышит»[1050].
…поведать в этой книге, в подвале страниц, какие были последние более или менее понятные фразы моей матери, еще живой в момент, когда я пишу это, но уже неспособной на память, во всяком случае, на память о моем имени, имени, ставшем для нее по крайней мере непроизносимым, и я пишу это в тот момент, когда моя мать больше меня не узнает, когда, хотя она и способна еще произнести что-то членораздельное, она больше не зовет меня, для нее, то есть уже при ее жизни, у меня больше нет имени…
…на другой день в Ницце, когда спросил ее, болит ли у нее («да»), а потом спросил где – это было 5 февраля 1989 года, – она, используя риторику, никогда ей не свойственную, отважилась на это остроумное изречение, о котором она, увы, никогда ничего не узнает, несомненно, ничего не знала, изречение, которое, пронзая ночь, отвечает на мой вопрос: «У меня болит моя мать», словно бы она говорила за меня, одновременно в мой адрес и на моем месте…[1051]
Жоржетт Сафар уйдет из жизни в декабре 1991 года. И, как Жак напишет своему старому другу Мишелю Монори, с которым он все еще время от времени встречается, «эта долгая, долгая смерть длиной в три года не смягчает траура и на самом деле не готовит к нему»[1052].
