– Но ведь ты же сам пришел ко мне с вопросом о том, что значит дело делать, – заявил я. – Если ты хочешь дело делать в том же виде, как ты ешь, пьешь и спишь, тогда зачем ты ко мне приходил? И прежде чем ты ответишь на этот вопрос, я сам тебе скажу вот что. Тебя смущает, что при делании дела возникает уж очень много разных возможностей. Возникает бесконечное число разных типов реализации дела. Тебя смущает мысль о том, достаточно ли жизненно наше мышление, чтобы при выработке принципов поведения не оказаться бесполезным и труднодостижимым предприятием. Но, кажется, я могу тебя несколько успокоить. Скажи, пожалуйста, ты кашу ешь?
– Не только ем, но и варю на плитке, охлаждаю и подогреваю, добавляю соли.
– А идею пищи ты тоже варишь и подогреваешь, тоже солишь и тоже ешь?
– Ей-богу, нет.
– Значит, кашу есть можно, а идею каши нельзя? Пропускать через свой желудок – нельзя?
– А я же как раз вам и говорил, что одной идейности мало. Идея вещи, как вы сами сейчас сказали, совершенно невещественна.
– Это ты понял хорошо, – продолжал я. – Но тогда пойми и другое. Возьми движение вещи. Ведь скорость этого движения может быть разной?
– Конечно.
– И чем больше скорость движения тела, тем большее пространство проходит оно в одно и то же время?
– Ясно.
– Ну а если тело будет двигаться с бесконечно большой скоростью, – продолжал я, – тогда ведь тело займет сразу все точки, возможные на его пути.
– То есть вы хотите сказать, что в этом случае двигаться телу дальше будет просто невозможно, так как никакого «
– Вот этого-то я и хотел от тебя добиться. Согласись, что тело, которое движется с бесконечно большой скоростью и сразу охватывает все места, уже совсем никак не движется. Но тогда вещь, которая сразу охватила все точки своего движения и потому как бы покоится, будучи отраженной в нашей мысли, есть не что иное, как идея (понятие) вещи. Такая идея вещи тоже сразу охватывает всю вещь. Согласен?
– Да! – ответил Чаликов не без колебания. – Но тогда ведь получается, что в идее вещи отражается сама вещь, только как бы в условиях своего бесконечно скорого движения.
– Совершенно правильно, – сказал я. – Поэтому трудно оторвать идею вещи, выражающую ее сущность, от нее самой. Столь же неразрывно связаны и сущность вещи с явлением вещи, и явление вещи с ее сущностью. И все же различие между идеей (понятием) и материей (вещью) есть, причем различие это огромно, и его надо уметь точно формулировать. Я думаю, что ты здесь, по крайней мере, многое понял. И тогда разреши еще ряд вопросов. Итак, говори мне. Мы стремимся?
– Стремимся.
– И постоянно стремимся?
– Да, постоянно стремимся. Вечно стремимся.
– И достигаем цели наших стремлений?
– Иной раз достигаем, – сказал Чаликов, – чаще даже и не достигаем.
– И тем не менее стоит стремиться?
– Стоит стремиться.
– Но не потому ли, что стремление заложено в самой природе человека?
– По этому самому.
– Тогда скажи попросту, что человек – это проблема.
– О, конечно. Это проблема.
– И вечная проблема?
– О да! Человек – это вечная проблема.
Но уже тут я почувствовал, что у Чаликова слабеет его возражение против слишком большой теоретичности наших разговоров о делании дела. Мне показалось, что он начинает понимать самое главное, а именно – что наша теория как раз и исходит из бесконечного разнообразия человеческих целей и что эти цели возникают из особенностей существования самого же человека. Предполагая подобного рода настроенность Чаликова, я продолжал свою мысль дальше:
– А скажи мне: ты дышишь или ты не дышишь?
Чаликов захихикал.
– Ну а если ты дышишь, то воздухом или одной углекислотой?
– Воздухом.
– Ну а что такое воздух для человека? Надеюсь, то, что надо для его существования?
– Само собой.
– Но ты сказал не только то, что человек мыслит для установления принципов действия, но и то, что это должно совершаться у человека само собой.
– Сказал.
– Тогда не понимаю, какой же более животворный воздух нужен для человека, если все его мышление только и направлено на созидание принципов конструирования, на руководство к действию, на переделывание действительности. Ведь действительность, думаю, ни от чего другого не зависит?
– Конечно, ни от чего другого не зависит, поскольку все другое, если оно существует, уже тем самым входит в состав самой же действительности.
– Хорошо. Значит, действительность, поскольку она ни от чего не зависит, свободна?
– Да, выходит, так.
– Ну, или, по крайней мере, она – хотя бы искание свободы, становление свободы.
– Несомненно.
– Значит, дышать действительностью – все равно что дышать свободой.
– Да. Дышать свободой или, по крайней мере, ее исканием.
– Значит, свобода есть тот воздух, которым мы должны дышать?
– А как же иначе? Не дышать же углекислотой.
