У богатого помещика Арапова в субботу вечером собрался, как всегда, весь тамбовский почёт. Тут было семейство секретаря наместника Лабы, его родственника вице-губернатора Ушакова, председателя гражданской палаты Чичерина, обиженные Державиным незаконные дети Михайлы Сатина – подпоручик Емельян и корнет Василий Марковы. Все были в родстве между собою, и местный чиновник, быстро сживаясь с таможильцами, становился местным помещиком. Это были люди сомнительной честности или честные по снисходительным понятиям того времени, когда пользоваться казёнными суммами и пускаться с ними в разные доходные предприятия, например давать взаймы под проценты, считалось делом самым обыкновенным. И всяк, кто задел несколько личностей из администрации, вооружал противу себя целую губернию.
За карточными столами только и говорили, что о Державине. Его дерзкие попытки пресечь злоупотребления воспринимались как самовольство, особенно нетерпимое при отсутствии сильных связей в Питере и большого богатства.
Корнет Марков, почитавшийся в Тамбове за самого образованного человека, так как был исключён за нехождение из Московской гимназии, рассуждал:
– И-и, братцы, не след виршеплётов высоко подымать… Спомните, что первый наш стихотворец Тредиаковский был высечен розгами на конюшне вельможей. А известный пиит Сумароков на пути из кабака домой частенько лежал пьяный в халате на Кудринской площади в Москве…
Рылястый Бельский толкнул его в бок. В залу вошла губернаторша. Когда все отвернулись от Державина, Катерина Яковлевна порешила посещать все вечера и балы, словно бы ничего с её мужем не приключилось. Хозяин, резвунчик, хоть и в возрасте, подскочил к ней и провёл к дамам, сидевшим на другом конце залы. Умолклые было разговоры возобновились. Толстая Чичерина громко сказала жёнам Лабы и Ушакова:
– И правду говорят! Стихами поднялся, так и сиди смирно. А то хочет всё на свой лад вершить!
– Неблагодарная! – вырвалось у Катерины Яковлевны, не понимавшей, что ей устроена засада. – Не твоего ли мужа облагодетельствовал Гаврила Романович по приезде в Тамбов?
Ответом ей было только улыбание.
– Да не будь его, – продолжала губернаторша, увлекаясь гневом, – последовал бы твой муженёк в отставку, если не куда подальше!
– Ничего! – заколыхалась Чичерина. – Убрыкается её супруг – тише будет!
Катерина Яковлевна поднялась. Лицо её вмиг стало мраморно-белым.
– Скурёха бесстыжая!
Задев Чичерину по лицу опахалом, губернаторша выбежала вон. В ту же ночь она занемогла. В Питер на высочайшее имя полетела жалоба оскорблённого Чичерина, обвинившего Катерину Яковлевну в учинении драки.
«…Погубернаторствовал, правдолюбец? Рыцарь Печального Образа? У Сервантеса губернаторствовал Санчо-Панса, а в Олонецкой да Тамбовской губерниях – никак Дон-Кишот. Ах, воистину, всё начинай сызнова, доказывай, что чист и невинен. И кому? Всё блудникам и мздоимцам! От этой беды мне, кажется, не унырнуть. Ну что ж, привыкай, коровка, ко ржаной соломке. Пусть я дурен, худое имею воспитание и бешеную голову, но рассудка от меня, думаю, никто отнять не может! Трудился честно, даже о стихах позабыл. За все-то губернаторство в Тамбове и написал кроме немногих мелочей только две порядочные пиесы: «На смерть графини Румянцевой» и «Осень во время осады Очакова». Не до того было. И вот: я приехал сюда огурчиком, а теперь похож на вялую репу…»
Отрешённый от должности и преданный суду сената, Державин выехал в январе 1789-го года в Москву.
Пятого июля 1789-го года Храповицкий ожидал Державина в лионской комнате большого царскосельского дворца.
– Эк тебя разнесло! – не удержался отставной губернатор.
– Да и ты, Гаврила Романович, не помолодел, – в тон ему отвечал Храповицкий. – Вона паричище какой нахлобучил! Небось своих-то волос уж мало осталось…
