В своем послании Гарновскому поэт оказался пророком: в том же 797-м году по подозрению в расхищении казенных денег Павел I повелел посадить его в крепость, а дом за долги продать с публичного торга.
В великолепных этих палатах помещены были конногвардейские конюшни.
Смотри, как в ясный день, как в буре,
Суворов тверд, велик всегда!
В середине 90-х годов Державин сделался как бы поэтическим биографом Суворова, воспевая его победы:
Суворов отвечал ему стихами же. С комплиментами по поводу одержанных побед он не соглашался и в традиционно высокопарном стиле восхвалял мудрость и прозорливость Екатерины II. Возвеличивая ее, он возвеличивал Русское государство, его могущество и славу, — прием, обычный в поэзии XVIII века:
Свое письмо от 21 декабря 794-го года, откуда приведены эти стихи, полководец заканчивал искренними словами уважения к могучему таланту Державина: «Гомеры, Мароны, Оссианы и все доселе славящиеся витии умолкнут перед вами. Песни ваши как важностию предмета, равно и красотою искусства, возгремят в наипозднейших временах, пленяя сердце… душу… разум… Венчаю себя милостями вашего превосходительства; в триумфе моей к вам, милостивому государю моему, преданности, чистейшая моя к особе вашей дружба не исчезнет…»
В декабре 795-го года, после взятия Варшавы, полководец с триумфом явился в Петербург. Поселившись по указанию императрицы в Таврическом дворце, он и там не изменял солдатским своим привычкам: спал на сене и окачивался по утрам ледяною невскою водой. Под впечатлением встречи с ним Державин написал:
Обращение Державина, шире — поэзии второй половины XVIII века к образу Суворова имело свои глубокие причины. Суворов был явлением исключительным, уникальным во всей военной истории славного своими ратными победами столетия и в то же время — как бы итоговым. Великий полководец России, ее первая шпага, он имел простую и чистую душу солдата, соединял энциклопедическую образованность с истинно народным, смекалистым умом и среди других блестящих отечественных военачальников являл собой идеал русского военного человека. Это о нем провиденциально писал Петр I в своем «Уставе»: «Имя салдата просто содержит в себе всех людей, которые в войске суть, от вышняго генерала, даже до последнего мушкетера…»
