Глубокая тишина сделалась в комнате между множества людей. Молчание нарушила княгиня Елена Никитишна:
— Он прав перед тобою, князь! А Бутурлин обносит его, так как сам не способен к работе…
Вяземский заволновался. Завидя из окна, как Державин идет через двор, он скрипуче проговорил:
— Конечно, он пеш. Подайте ему чью-нибудь карету…
Несколько прихлебателей кинулись выполнять его приказание. Но Державин, поблагодарив, карету не принял и пошел в Мурзинку, лежащую от Александровского в двух верстах, где дожидалась его женушка.
Приехавший поздно вечером в Мурзинку Васильев рассказал, что князь раскаивается в своем поступке, но только не хочет сему придать публичной огласки. Он просит Державина сделать вид, якобы он пришел с ним объясниться в своей горячности, и все пойдет по-прежнему. Посоветовавшись с Катериной Яковлевной, поэт на другой день так и поступил. После обеда, когда у генерал-прокурора было еще много гостей, Державин подошел к нему и попросил аудиенции
— Пожалуй, мой друг, изволь! — улыбнулся Вяземский.
В кабинете они перекинулись совсем не значащим, и благосклонное обхождение начальника со своим подчиненным возобновилось, хоть и ненадолго.
Возвращаясь в Мурзинку вместе с Катериной Яковлевной, Державин говорил с ней в карете о несправедливостях житейских.
— Сколько раз я твердила тебе, Ганюшка: горяч ты очень. А ведь с сильным не борись, с богатым не судись.
— Ах! — отвечал тот. — Я сглуповал, что тебя не послушался! Но посмотри: мне предстоит еще кончить распрю с Бутурлиным. Он человек благородный и за мой презрительный с ним поступок вызовет меня на дуэль. Как ты думаешь, может, отказаться какой-нибудь пристойной уловкой? Но тогда навлечешь на себя некоторые от прощелыг насмешки! Скажут, что храбр на пере, да трус на шпаге!
Она задумалась, слезы навернулись на ее прекрасные глаза, а там и хлынули ручьем, и она приникла к нему.
— Дерись! А ежели он тебя убьет, то я знаю, как ему отомщу!..
Равномерно ходит взад и вперед медный маятник больших кабинетных часов. Державин в халате наопашку сидит за столом, хотя било уже три пополуночи. В руке замерло перо, а взгляд устремлен куда-то вдаль, мимо обитых ситцем стен, мимо лепного потолка, мимо полок с книгами.
Медленно ходит маятник, словно меч, отсекая каждым взмахом чьи-то жизни, приближая последний час каждого живущего. Ибо нет бывших мертвецов, но будущие — все. Безмятежно спит наверху в спаленке драгоценная, любимая Катюня. По и ей неминуемо должен прийти черед. И когда? Бог весть!
Медным гулким звоном куранты отметили перечасье, и вновь мертвая тишина в доме. Крупные косые строки ложатся на чистый лист:
Никто на свете сем не минует роковой чаши. Перед смертью равны все и все одинаки — и смерд, и царь, и нищий, и фогач. Самая природа подчиняется бегу времени, а значит, и смерти.
Поутру Степан Васильевич Перфильев приехал к Державину, чтобы сказать; «Мещерский приказал долго жить». И вот поэт в роскошном особняке, в знакомой зале, где вместо пиршественных столов покоится в богатом, повапленном ковчеге то, что было еще недавно князем Мещерским. Богач, весельчак, знаток изысканных кушаний и тонких вин, любитель всех утех жизни, он, верно, почитал себя бессмертным. Как и большинство людей!
Что земные радости, коли ты обречен? Все, все проходит! Будешь вспоминать, как о воде протекшей, свою жизнь. Слава, богатство, любовь — все губит смерть, все никнет перед вечностию!
