Александр Юрьевич Сегень родился в 1959 году в Москве, автор книг «Похоронный марш», «Страшный пассажир», «Тридцать три удовольствия», «Евпраксия», «Древо Жизора», «Тамерлан», «Абуль-Аббас — любимый слон Карла Великого», «Державный», «Поющий король», «Ожидание Ч», «Русский ураган», «Солнце земли Русской», «Поп». Лауреат многих литературных премий. Доцент Литературного института. Роман Александра Сегеня «Державный» посвящён четырём периодам жизни государя Московского, создателя нового Русского государства, Ивана Васильевича III. При жизни его величали Державным, потомки назвали Великим. Так, наравне с Петром I и Екатериной II мы до сих пор и чтим его как Ивана Великого. Четыре части романа это детство, юность, зрелость и старость Ивана. Детство, связанное с борьбой против Шемяки. Юность война Москвы и Новгорода. Зрелость — великое и победоносное Стояние на Угре, после которого Русь освободилась от ордынского гнёта. Старость — разгром ереси жидовствующих, завершение всех дел. Роман получил высокую оценку читателей и был удостоен премии Московского правительства и Большой премии Союза писателей.
— Святое Причастие, а он спит! Хорошо ли? Нехорошо. Вон князь Юрья — чуть свет ужо на ногах. Э-эй, княжатко! Иоанн Васильевич! Ай ты приметы не знаешь?
— Какой приметы, Семён Иваныч? — тотчас вскочил Иванушка.
— То-то! Я же вижу — не спишь. Полепишь только. И дурно сие — этак нежиться.
Сидя на кровати, застеленной мягкими козлиными шкурами, Иванушка недоумённо хлопал липкими от сна глазами — как это так, снился ему батюшка, да вдруг превратился в боярина Семёна. И спросонья вдруг едко захотелось поплакать о батюшке, но любопытство взяло верх:
— Какая ж примета, Семён Иваныч?
— А такая, что, коли в Велик четверток до зари встанешь, весь год здоров и крепок будешь. Так что вставай, покуда заря ещё только легонько засветилась.
— А про яйцо? Ты вчера ещё про яйцо говорил, — улыбнулся мальчик, спрыгивая с постели и выглядывая в оконце. По площади перед муромским детинцем, залитой розовым утренним светом, сновали люди, зябко кутаясь в кожухи — видать, было морозно.
— А как же, и про яйцо, и про сребрецо, — отвечал Семён Ряполовский, подавая княжичу плошку с водой для умыванья. На дне плошки лежало крупное куриное яйцо с тремя прилипшими к скорлупе пузыриками воздуха, а рядом — большая монета, больше алтына.
— Рубль? — спросил Иванушка.
— Дороже, — ответил боярин. — Эта монета старинной чеканки, сребреник князя Киевского, Владимира Святославича. Я за него, соколик, пятнадцать лисиц любечанскому купцу отдал.
— Так много?!
— Сдуру, конечно, — Семён чесанул пятернёю затылок. — А теперь вот умоешься — и бери себе в подарок к Чистому четвергу. От меня, значит. И береги. Князь Владимир всей Руси крестный отец, как тебе — Питирим. Сей сребреник счастье принесёт, верь.
— А Владимир где живёт?
— Да-авно уж помер. Давай-ка умывайся, голубчик, покуда солнце не встало. Кто с яйца да с сребреца в Велик четверток до зари умоется, чистый душой и телом до следующей Страстной седмицы пребудет, то бишь на весь год умыванье такое.
Иванушка принялся плескаться, думая о том, чем же отблагодарить боярина Семёна за его доброту. Кабы не Семён, сколько лишних слёз было бы пролито, как вспомнишь про отца с матерью, коих проклятый Шемяка угнал в Углич, заточил там в тесное узилище…
Яйцо умывальное очень уж захотелось съесть, но тут же Иванушка вспомнил, что с самого понедельника постился, а сегодня до самого Причастия и вовсе ни крошки, ни капельки нельзя в рот брать.
— Умылся? Ну вот, сребреник припрячь теперь подальше, а яичко на Пасху скушаешь. А теперь давай одеваться, да я вам с Юрьей последование почитаю.
— Давно пора, — вмешался тут княжий слуга Трифон, — скоро уж там шестопсалмие начнут, а к аллилуйе надобно бы и быть. Чулочки.
Он старательно обмотал ноги княжича чулками в виде длинных полотняных обмоток, белоснежных и на ноге приятных, снял с Иванушки ночную рубашку и надел на него свежую, чистую. К сапогам и кафтану Иванушка окончательно проснулся и пожелал надеть их без посторонней помощи. Сапожки новые из зелёного татарского сафьяна, подарок старшего Ряполовского, очень порадовали мальчика. Поверх кафтанчика Трифон застегнул на Иванушке позолоченный поясок. Да как застегнул-то — поперёк груди, будто младенцу несмышлёному, забыл, видно, что княжичу уже седьмой годок пошёл. Иванушка сердито исправил оплошность слуги — спустил поясок до самого паха, как подобало взрослому.
Когда одевание закончилось, привели Юру, младшего брата. Следовало пожелать ему доброго утра и поцеловать. Иванушка с некоторым пренебрежением выполнил свой братский долг — Юру он не уважал. Этот глуповатый и застенчивый тихоня мог часами просиживать у окна и безмолвно глядеть вдаль своими огромными голубыми глазами, точь-в-точь такими же, какие были у отца до того, как аспид Шемяка их не выколол, если, конечно, не врут, что отец стал безглазым.
Когда-то Юра был на два года старше Иванушки, но предпочёл умереть и родиться заново, чтобы сделаться на два года моложе своего брата. Такой скромник, даже старшинства своего избежал, боясь быть наследником великокняжеского престола. Разве можно после этого его уважать? Любить — пожалуйста, а уважать — нет уж!
А когда прошлой осенью на Москве трус случился, Юра так перепугался, что полдня потом не могли его успокоить — всё плакал да зубами стучал. Иванушка же оставался твёрд как камень, хоть и страшно, когда вдруг ни с того ни с сего земля под тобой начинает ходуном ходить и стены у домов шевелятся. Но на всё Божья воля, надо терпеть и пожары, и трусы, и наводнения. Так батюшка всегда сказывал. Да и все взрослые так говорят.
А вот если тебе глаза выкалывают? Это уж вряд ли Божья воля!..
