- Да и прозвище свое родовое переменил: стал Петром Михайловым.
- А видели, как он онамедни шанцы копал да сваи тесал? Топор у него ажно звенит, щепы во каки летят!
Кто-то затянул вдали:
- И точно, братцы: завтра Михайлов день, и снежочек идет…
- Како снежочек! Просто кисель с неба немцы льют.
- Да и кисель-ту не беленький, а во какой, с грязью.
Разговор переходил на то, что не ладно-де… немца над войском поставили начальником. Всех удивляло, что командование войском поручено герцогу фон Круи.
- Ерцог!.. Да у нас на Руси ерцогов этих и в заводе не было.
- И точно, немец на немце у нас в войске…
- Один такой вон уже и тягу дал, в Нарву убег.
Это говорили о Гуммерте, которого обласкал царь, а он перебежал к Горну, коменданту Нарвы.
- Эй, братцы! Слышь ты? Велят веселей работать… чтобы с песеньем… пущай-де там, в Нарве-ту, слышали чтоб… это чтоб страху на них напустить.
- А коли нет, так и запоем.
И один преображенец, опираясь на заступ, визгливым фальцетом запел:
Дружный хохот наградил певца.
- Ну и тетка Дарья у нас!.. Жох баба!
- А ты что ж, Терентий? - спросили добродушного богатыря, который продолжал железной лопатой выворачивать огромные глыбы сырой земли с каменьем.
- Что Терентий? Он не дурак до девок: он во как отрезал тетке Дарьюшке.
И другой преображенец, подбоченясь и скорчив ужасную рожу, запел:
- Что, братцы, слышно в Нарве? - спросил певец.
- Должно, слышно: вон и вороны тамотка раскаркались на Тереху.
В это время к работавшим у шанцев подъехали князь Иван Юрьевич Трубецкой[35] и заведывавший укреплением лагеря саксонский инженер Галларт.
- Бог в помощь, молодцы! - поздоровался Трубецкой с солдатами.
- Рады стараться, боярин! - гаркнули молодцы.
- Старайтесь, старайтесь. А завтра, ради Михайлова дня, я вас угощу большой чарой, - сказал князь.
- Покорнейше благодарим на милостивом слове!
"Большой чарке" солдаты особенно обрадовались, потому что ненастная, сырая погода требовала чего-нибудь согревательного, бодрящего организм.
А князь Трубецкой тут просто придрался к случаю. Его очень обрадовало письмо из Москвы,[36] извещавшее его о женитьбе сына на Ксении Головкиной. От жены он знал, что Ксения - редкая девушка и по красоте, и по душевным качествам. Кроме того, ему лестно было породниться с Головкиным, которого царь заметно приближал к себе и отличал от других.
- А кто из вас так весело пел? - улыбнулся он.
Солдаты замялись было, но простоватый богатырь Теренька выступил вперед и сказал:
- Это они меня передразнивали, ваша милость.
И он указал на певцов.
- За что ж они тебя передразнивали? - засмеялся князь.
- Что я бытта, хочу женитца.
- Что ж, дело доброе, добудем Нарву, тогда и женим тебя. Прощайте, молодцы, - сказал князь, удаляясь, и прибавил: - Песельникам по две чары, а жениху - три.
Солдаты были в восторге.
- Ну так, братцы, пой! Боярин похвалил, да и спорей работа пойдет.
- Ин и вправду, заводи, Гурин.
- Какую заводить-то?
- Ивушку, чтобы горла-те мы все опрастали.
И Гурин "завел" высоко-высоко:
Солдатские "горла" подхватили, голоса все более и более крепли, и воодушевление особенно охватило всех, когда дело дошло до "бояр, ехавших из Новагорода".
- Ну, братцы, в Нарве, поди, всех воробьев распужали, - сказал, подходя, один семеновец.
- Да мы не даром поем: за пенье зелено вино жрем, - сказал Гурин.
- Ой ли! На каки таки денежки? Да тутай и кружала нету.
- Мы завтрея гуляем у самово боярина, князь Иван Юрьевича Трубецкова.
- Поддай, поддай жару, Гуря!
Гурин поддавал с высвистом:
- Бояре, бояре едут! Как бы не тово, - убежал к своим семеновец.
Это ехали осматривать работы князь Яков Федорович Долгорукий,[37] имеретинский царевич Александр и Автаном Михайлович Головин.[38]
Вдруг среди работавших послышались голоса:
- Государь едет, государь едет!
Петр возвращался с морского берега радостный, возбужденный.
