- Утверждаюсь! И на костре возвещу народу, что настали последние времена и что на Москве…
Но пристав силою зажал рот фанатику.
- Отвести его в Преображенский, - сказал первоприсутствующий.
Талицкого увели; но с порога он успел крикнуть:
- Не потеряй венца ангельского, Игнатий. Он ждет нас на небесах, а здесь…
Голос его еще звучал за дверями, но слов не было слышно.
Тогда первоприсутствующий обратился к Игнатию.
- Игнатий, епискуп тамбовский, утверждаешься ли ты на всем том, что показал здесь?
- Утверждаюсь, в трикраты утверждаюсь.
- Иди с миром, - сказал первоприсутствующий.
Увели и Игнатия.
Архиереи переглянулись.
- Вина его велика… но… блажени милующие, - тихо сказал один из них и взглянул на первоприсутствующего.
- Лишению архиерейского сана повинен, - проговорил последний.
- И лишению монашеского чина, - добавили другие.
- Обнажению ангельского лика, но не смерти, - заключил первоприсутствующий.
Прошло несколько дней.
Мы в Преображенском приказе, в застенке.
Перед князь-кесарем Ромодановским и перед заплечными мастерами стоит епископ Игнатий…
Но он уже не епископ и не Игнатий…
Он - Ивашка Шалгин, и не в епископской рясе и не в клобуке, а совсем голый и с бритою головой.
- Стоишь на своем, Ивашка? - спрашивает его князь-кесарь.
- Стою.
Ромодановский глянул на палачей.
- Действуйте… да чисто чтоб!
Палачи моментально схватили бывшего архиерея, скрутили и подняли на дыбу.
Послышался страшный стон, и плечевые суставы рук выскочили из своих мест.
Мученик лишился сознания.
- Жидок архиерей, - презрительно кинул князь-кесарь приказному, записывающему "застенное действо". - Снять с дыбы!
Несчастного сняли и положили на рогожу. Он казался мертвым.
- Вправить руки в плечевые вертлюги, - приказал Ромодановский.
При ужасающем крике очнувшегося страдальца палачи, опытные хирурги, вправили то, что вывихнула дыба.
Страдалец опять был в обмороке.
- Отлить водой! Оклемает.
Стали несчастному лить воду на лицо, на голову, против сердца.
Когда, немного погодя, он несколько пришел в себя и открыл глаза, Ромодановский сказал палачам:
- Подбодрите владыку "теплотой".
Тогда "заплечные мастера" силою открыли рот и влили в него целую косушку водки.
- Разрешение вина и елея…[24] - злорадствовал князь-кесарь.
Водка быстро подействовала на ослабевший организм расстриженного архиерея, и он привстал на рогоже.
- Сможешь теперь говорить? - спросил Ромодановский.
- Смогу, - был ответ.
- Говори, да токмо сущую правду, а то "копчению" предам.
…Что означало в древней судебной терминологии слово "копчение", неизвестно: может быть, это и было сожжение на костре, которому был подвергнут в Пустозерске знаменитый протопоп Аввакум, самый энергичный и неустрашимый расколоучитель.
Тогда бывший епископ заговорил:
- Которые тетрати я у Гришки Талицкого взял, и те тетрати на Москве сжег подлинно…
- Ну! - торопил князь-кесарь.
- А как те тетрати сжег, того у меня никто не видал, и тех тетратей я никому не показывал и о них никому не говорил, и списков с них никому не давал.
Он говорил медленно, заплетающимся языком и часто останавливался для передышки.
- Все? - спросил Ромодановский.
- Нет… В совет к себе к тем воровским письмам никого я не призывал и советников его, Гришкиных, и единомышленников на такое его воровское дело никого не знаю.
Он остановился в полном изнеможении.
- Все?
- Все, - был ответ.
Но Ромодановский не удовлетворился этим.
Как он далее истязал свою жертву, отвратительно и омерзительно рассказывать, и мы покроем эту мерзость нашего прошлого всепрощающим забвением.
Совершая в застенке приказа все ужасы пыток над бывшим епископом, князь-кесарь не забывал, что сегодня он должен поспеть на веселую свадьбу.
Пользуясь отсутствием грозного царя, стоявшего с войском под Нарвою, москвичи спешили сыграть несколько пышных свадеб "по старине", чего царь, при себе, не позволил бы, особенно в боярских домах.
На одну из таких свадеб и должен был поспеть князь-кесарь, в угоду старой боярыне Орлениной, которая хотя и имела большую силу при дворе, но у себя дома упорно придерживалась старины. Она же своим влиянием дала ход Меншикову, а потом выдвинула и Ягужинского, благодаря его замечательной красоте.
Поэтому и князь-кесарь не смел ни в чем перечить властной старухе.
Орленина выдавала свою красавицу внучку Ксению за молодого князя Трубецкого, сына князя Ивана Юрьевича, Аркадия.
Приготовления к свадебному торжеству были покончены раньше: был уже назначен и тысяцкий - главный чин при женихе; избраны были со стороны жениха и невесты: "сидячие бояре и боярыни", "свадебные дети боярские", или "поезжане"; назначены к свадебному чину из челяди - "свещники", "коровайники" и "фонарщики"; наконец, избран был и "ясельничий", который должен был оберегать свадьбу от колдовства и порчи.
