Как ни уговаривали Ивана Младого остаться дома и немного подлечиться, он всё же отправился с Булгаком и дружиной копий в двадцать на другой берег Оки. Когда они исчезли там, Геннадий начал большой молебен Михаилу и всем архангелам — Гавриилу, Рафаилу, Уриилу, Селафиилу, Иегудиилу, Варахиилу и Иеремиилу. Ветер нёс над головами молящихся чёрные тучи, рвал из рук хоругви, гасил свечи, но от этого происходящее казалось ещё более величественным и грозноторжественным. Когда закончили, тут и княжич со своими людьми возвратился из своего дозора.
— Что там? Где агаряны? — в волнении спросил Геннадий.
— Туда вёрст десять проскакали и обратно, — отвечал Иван Иванович, — всю излучину пересекли поперёк, нигде нет татар. Токмо на другом берегу, за излучиной, под Воротынском ещё стоят, но снимают станы свои и медленно уходят вверх по Оке. Судя по всему, совсем уходят они, без хитростей. Ветер им в спины.
— Когда ветер в спину, и наступать, и улепётывать приятно, — засмеялся Иван Булгак.
На вечери, хотя и была среда, Геннадий разрешил всем вкушать скоромное ради праздника Михаила и бегства татар. Ночью ему опять не спалось, он много молился, алкая получить от Архистратига Сил Небесных хотя бы какое-нибудь маленькое знамение. Из всех мечтаний Геннадия оставалось совсем крошечное желание — пусть бы Ахмат, отступая, послал хотя бы сотню своих сыроядцев во главе с одним из царевичей сжечь Калугу, и тогда бы Геннадий вышел противу агарян с иконой и принял муку, совершил желаемый подвиг.
Под утро он вдруг понял, в чём причина. Гордыня.
Не спавший две ночи подряд, ощущая в голове своей вместо мозга пылающую головню, он вышел из великокняжеского калужского дома и зашагал в сторону Оки. Дойдя до берега, он тут только осознал, что вчерашнего ветра как не бывало. Кругом было тихо, спокойно, хорошо. Солнечный луч дотронулся до щеки Геннадия, и по сравнению с пылающей щекой игумена был он холодным. Посмотрев налево, Геннадий увидел, как благолепно высвечивается солнышко рассветное из серо-голубых туч на востоке.
— Господи, помилуй, Господи, помилуй, Господи, помилуй, — пробормотал он и почему-то вспомнил вдруг Мономахово поучение.
Пахло не зимой, а скорее весной или возвратной осенью. Архангелы, и ангелы, и всё славящее Господа воинство херувимов и серафимов ушло вверх по Оке — гнать Ахмата в его полуденные степи.
— Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твоё. Победы православным христианам на сопротивные даруя и Твоё сохраняя крестом Твоим жительство.
Низко поклонившись восходящему солнцу, Геннадий пошёл по льду на другой берег реки. Он шёл, и всё пело в воспалённом мозгу и ликующей душе его. Он радовался тому, что осознал гордыню свою, из-за которой и не дал Господь ему пострадать за други своя и совершить мученический подвиг. Но никакой досады не было теперь в сердце игумена, а только ликование.
— Уходят! Уходят агаряны! — бормотал он, словно безумный. — Свершилось! Уходят! Державный! Отныне государь наш — державный. Самодержавный! Несть над ним иного царя, кроме Царя Небеснаго!
Он шагал быстро и легко, будто какая-то неведомая сила несла его, и он сам не заметил, как отмахал ни много ни мало десять вёрст, пересёк окскую излучину и очутился на высоком берегу, с которого открывался привольный вид на равнину, посреди которой лежал Воротынск. И, осенив это раздолье троекратным крестным знамением, Геннадий Чудовский спустился с высокого берега, снова пересёк Оку и ещё через час пришёл в Воротынск.
Полк татарской конницы, сабель в триста, покидал город, нимало не обратив внимания на монаха в простых иноческих одеждах, каковым выглядел Геннадий, стоящий на краю улицы и наблюдающий за их торопливым уходом. Проводив татар взглядом, Геннадий отправился в сторону церкви, нашёл там отца-настоятеля, открылся ему, кто он такой, и попросил дать временный приют. Отец Сергий, как звали Воротынского священника, веря или не веря монаху, что он — сам архимандрит главной московской обители, уложил Геннадия в постель, подал ему горячего сбитня. Мысленно благословив отца Сергия, Геннадий, чувствуя, как быстро обволакивает его сон, спросил только:
— Много ещё агарян в городке?
— Последние только что ушли, — ответил отец Сергий, укрывая игумена тёплым одеялом. — Кажись, кончилось нашествие ихнее. Глаголят, основное охвостье ордынское уже в двенадцати вёрстах от Воротынска, за Шамордином, а сам Ахмат уже чуть ли не в Белёве. Главные же полки его — в Перемышле. Ох, а каково лютовали, каково лютовали, поганые! Всю округу разорили дочиста, не глядя, что земли сии Литве принадлежат, а Литва Орде союзница. Моего диакона Тимофея дочь пятнадцатилетнюю Парасю поймали и отнасиловали. Она теперича дар речи утратила. Чудо ещё, что церковная утварь у меня цела осталась, токмо один серебряный дискос куда-то исчез, да и то, кажись, не татары, а свои же выкрали...
Про дискос было последнее, что слышал Геннадий, проваливаясь в глубокий, всепоглощающий сон.
