Но свиная харя не успела послушаться приказа большого московского воеводы и полетела, сбивая с прилавка диковинный сруб, искусно составленный из розовых обледенелых брёвнышек, коими служили мороженые поросятки.
— Ах, какую лепоту порушил стервец Гришка! — раздался крик.
— Тихо вы! Сам-князь Щеня!
— Гляньте! Сам большой тута!
— Явился Щеня — проси прощенья!
Последняя пословица даже не коснулась слуха Данилы Васильевича, настолько она уже стала избитой за минувшие лет десять, с тех пор, как кто-то первый её придумал. Наехав на драчунов, воевода строго оглядел поле битвы, усеянное мёртвыми свиными детками, и спросил:
— Чей товарец?
— Мой, ваше княжество, — отвечал торговец виновато, будто это он побил столько невинных душ.
Данила Васильевич развязал свою мошну, извлёк из неё горсть пенязей — гривен с десяти алтынами, московками и новгородками, сыпанул на прилавок и произнёс, указуя на поросят:
— А всех сих жижек роздать нищим!
С тем и двинулся дальше объезжать торговый стан, который продолжал кипеть, словно готовясь к великой битве. Казалось, все эти люди, взволнованно перебирающие продажу, сейчас, основательно вооружись осётрами, бараньими ногами, гусями, поросями, каплунами и копчёными угрями, ринутся на Кремль, где их будут встречать защитники, вооружённые тем же.
Когда воеводе прескучило осматривать ряды, он выехал на берег кремлёвского рва, за которым возвышалась краснокирпичная новенькая стена высотою в добрых шесть саженей вкупе с диковинными зубцами, вверху раздвоенными, как ласточкины хвосты. Стену разделяла невысокая башня, по рву именуемая Ровной[164]. Справа на расстоянии в полторы сотни шагов возвышалась башня Никольских ворот, слева, на таком же удалении, озарённая луной и звёздами, высилась Фроловская башня. Уметь на глаз определять шаги Щеня приучился уже давным-давно, да всё тогда же — на Угре. Все три башни, построенные лет двенадцать тому назад фрязином Петром-Антоном по чертежам без вести сгинувшего Аристотеля, также были из красного кирпича, который при ночном освещении смотрелся как запёкшаяся кровь.
Прямо перед сидящим на коне Данилой Васильевичем разворачивалось некое странное строительство. На этом берегу рва полтора десятка мужиков возводили бревенчатый сруб, причём — наспех, и сразу видно — не для жилья, а ради какого-то иного предназначения.
При виде большого кремлёвского воеводы все ненадолго приостановили работу, поклонились Даниле Васильевичу, пожелали счастливого Рождества, затем продолжили стучать топорами и молотками, возносить и укладывать брёвна.
— Что се за избушка без окон, без дверей? — спросил боярин у старшего строителя.
— Дверетка-то имеется, — отвечал старшой. — С той стороны. По заказу — узехонькая. Оконцев же и впрямь не предвидится.
— А что за заказ такой? — удивился Щеня.
— Иритиков жещи будем, болярин, — сказал старшой. — Разве не слыхал?
— Нет ещё.
— Видать, сегодня только указ Державного вышел, чтобы завтра в честь праздничка и пережарить их, нехристей поганых.
— Ну и ну! — ещё больше удивился Данила Васильевич. — В честь праздника обычно не казнить заведено, а миловать.
— Так... это... — развёл руками старшой. — Сие не наше дело, а государево. Нам сказано строить, мы и строим. А жещи-то, не мы ж будем. Чудно токо — ладишь жильё, дабы завтра его пожгли.
— Вот и гореть вам всем вместе с вашим государем! — раздался вдруг неподалёку чей-то злобный голос. Обернувшись через левое плечо, боярин Щеня увидел растрёпанную грязную оборванку лет тридцати, а то и меньше. Злоба, искажавшая её лицо, старила женщину. В оскаленном рту не хватало половины зубов. Она высунула язык и показала его князю. На миг померещилось, будто кончик языка раздвоен наподобие ласточкиных хвостов кремлёвской стены.
— Что ты сказала?! — поворачивая коня, вопросил воевода грозно. — А ну повтори!
— Гореть, гор-р-реть! — взвизгнула нищенка. — В пекле! В пекле! У чёрта! Айулилла сотсирх!
Изогнувшись гнусным изгибом, она похлопала себя по заду и бросилась наутёк.
— А ну-ка поймать! — приказал князь своим дружинничкам, которые и сами уже, не дожидаясь приказа, кинулись ловить паскудницу. Она шмыгнула в толпу и затерялась в ней.
— Держи! Держи её! — кричали дружинники. Однако спустя некоторое время они вернулись ни с чем: — Будто скрозь землю провалилась, ведьмака!
— И точно, что ведьма, — сказал боярчонок Федя. — А что за слова такие она сказала? Лулиластирх какое-то.
