— Ну что молчишь-то? Благословляешь?
— Благословляю, Державный.
— То-то же!
И, смягчаясь, Иван вздохнул:
— Был Державный, да весь вышел. Поди, и забудут со временем сие моё гордое прозвище.
— Не забудут, — утешительным голосом ответил Иосиф. — А ежели и забудут, то найдётся на Руси кто-нибудь, кто напомнит.
— А как думаешь, сколько Русь простоит?
— Полагаю, ещё долго. Покуда такие, как ты, у неё государи будут рождаться.
— А всё же, неплох был я государь?
— Зело неплох. Это что же? Так исповедоваться намерен ты?
— Нет, — вздохнул Иван. — Исповедь и жгучее моё покаяние впереди. Дай срок пройти широкой масленице.
— Понятно.
— А как думаешь, до второго пришествия достоит Русь моя?
— Твоя — не знаю. А чья-то другая достоит непременно. Верю, не успеют русичи до второго пришествия обратно жидами и эллинами сделаться. Останется сколько-нибудь русского Христова стада, чтобы Спасителя в новой славе встренуть.
Иван немного помолчал, улыбаясь хорошим словам игумена. Потом ни с того ни с сего сказал:
— А ведь ты, Осифе, не любишь масленицу?
— Не люблю, — признался игумен.
— За что?
— За то, что язычество.
— Неправда, — твёрдо возразил Державный. — Масленицей люди русские Великий пост радостно встречают.
— Иные так нагуливаются, что и остановиться не могут, — покачал головой Иосиф. — До самой Страстной седмицы у них масленица катится.
— Таких мало.
— Таких, конечно, не много. Но до немецкой масленицы[196] всё же охотников всегда в преизбытке находится.
Ивану вдруг сильно захотелось запаха испекаемых блинов. Здесь, в монастыре, его не дождёшься. А во дворце, поди, уж по всем жильям, по всем палатам и закоулкам разносится дух блинный, изливаемый из стряпных изб.
Он был полностью готов к встрече дня — чист, обряжен, подстрижен. Вместе с Иосифом встал под образа на утреннюю молитву.
К ним незаметно присоединился появившийся духовник Ивана, Андрониковский игумен Митрофан. Помолившись, все вместе покинули келью — Митрофан вёл Державного под левую руку, а Иосиф под правую. Жаль, что отшельника Нила нету. Вот было бы славно дожить дни свои рядом с Иосифом и Нилом! Да только они друг с другом несовместимы. До сих пор Волоцкий игумен ворчит на Сорского старца: «Притёк, всех измягчил и утёк восвояси...» Слово-то какое — «измягчил»! Будто измельчил. Строг Иосиф! Поди, жалеет, что дал слово не жечь больше.
Ивану вдруг захотелось прямо сейчас начать исповедоваться Иосифу, но это было невозможно — впереди предстояло долгое перемещение из монастыря в Успенский собор, утренние часы, литургия, особливо посвящённая Иоанну Златоусту. Когда подходил к храму, наконец-то учуял ноздрями дивный запах блинов, и сразу захотелось есть, жить, родиться заново, ехать из Переславля в Углич к отцу и матушке, идти с войском на Новгород, жениться на Машеньке Тверской, разрывать ханскую басму, весело гулять на свадьбе сына...
Встретившись с Василием и приняв от него положенные поздравления, ласково спросил:
— Дождусь ли свадебки твоей, Вася? Когда она будет-то?
— Скоро, скоро, — отвечал сын. — Потерпи до осени.
— Потерплю. Повеселюсь, на вас с Солохою глядя, да и...
— Ну, коли ты так задумал, я вовсе не женюсь, лишь бы ты жив был, моей свадьбы дожидаючись, — засмеялся Василий Иванович.
— Добрый ли ты человек, Вася, скажи мне от чистого сердца? — спросил вдруг Иван, сам от себя не ожидая такого вопроса.
— Я-то? — удивился сын. — Добрый. Только не такой, как ты.
— Не как я? А почему?
— Потому что мы через твою доброту чрезмерную чуть было истинное добро не порастеряли, вот оно как.
— Спасибо за искреннее слово. Стало быть, плоха была моя доброта?
— Не знаю, — пожал плечами сын. — Теперь иное время настало. Чтобы зла меньше было, самому приходится злым становиться.
— Смотри не переусердствуй во зле ради добра.
— Не переусердствую, отче. — Василий Иванович вдруг улыбнулся: — Да ты не тужи обо мне, родитель милый! Не изверг я, не ирод и не иуда.
— Да? Ответь в таком случае — смерть Елены Стефановны на твоей совести?
Вмиг помрачнело лицо Василия.
— Что ж молчишь-то?
— На моей, — скрипнул зубами Василий.
— Я так и знал, — вздохнул Державный. — Тяжело тебе будет, Вася. Ты всё ж пореже стремись грехи такие на душу брать.
— Постараюсь, отче. Прощаешь меня?
— Погоди, сегодня ещё не Прощёное воскресенье.
В храме сидели рядом. Ивану думалось о том, что вот недавно было Рождество, Всенощная, сидели точно так же. И уже, гляньте-ка, Великий пост подступился. Душа Ивана болела о сыне. Понятное дело — Василию поскорее хочется всей полноты власти, оттого и клокочет в нём. Только бы он со временем совсем не ожесточился. Не дай Бог, если о нём старец Нил сказал, что видит Дракулу на престоле Московском! Спаси, Господи, Васеньку!
