Покинув дворец великого князя, митрополит и двое игуменов дали распоряжения монахам и причту, что, в общем-то, можно было и не делать, поскольку те прекрасно сами знали, как вести себя. Затем Филипп, Митрофан и Геннадий отправились через Красную площадь, в последний раз окидывая взором стоящие тут кругом здания — Казну, Благовещение, Архангельский, Успенье, гридню, Иоанна Лествичника, с колокольни которого сыпался трезвон, оповещающий о том, что уже скоро начнётся торжественный выход великокняжеского войска на войну. У крыльца Успенского собора Филипп заприметил любимца своего Никиту, молодого человека необыкновенных способностей, готовящегося к рукоположению в диаконы. Рядом с ним стоял дьяк великой княгини Марьи Ярославны, Степан Бородатый. Оба слыли на Москве непревзойдёнными книжниками, и Степан разве что возрастом старше намного да бородою своей необъятной виден, а так иной раз Никита запросто затыкал Степана за пояс. Бог и теперь они стояли друг против друга и спорили о Кирилле и Мефодии и о богоносности древнейших языков. Никита доказывал, что Кирилл и Мефодии допустили вольность, переведя Библию на славянский, что в греческом языке, как в надёжном ковчеге, должна храниться Божья Премудрость. Степан опровергал доводы Никиты тем, что в таком случае не надобно было переводить Священное Писание и с еврейского на греческий, ибо, следуя таким рассуждениям, еврейский должен быть ещё более надёжным ковчегом, нежели греческий.
— Спор сей должно прекратить, — сказал митрополит. — А лучше идёмте-ка на Каменный мост и там будем кропить русское воинство святой водой; да изгонит оно литовский и лядский дух с земли Новгородской.
— Но сперва рассуди, владыко, кто из нас прав, — попросил дьяк Бородатый.
— Да, — сказал Никита, — он или я?
— Оба, — не долго думая, ответил митрополит и с видом, не терпящим возражений, побрёл дальше.
— Во как! Видали? — рассмеялся архимандрит Митрофан. — А я вам так скажу, книжники: еврейская Библия — это Бог Отец, греческая — Параклит[50], а наша, славянская, — Бог Сын. Идёмте с нами.
— Зело премудро! — улыбаясь, подивился словам Митрофана игумен Геннадий.
Слыша такое рассуждение Митрофана, Филипп невольно подосадовал на то, что оно ни разу не посещало его самого. Но затем он успокоился, подумав: «Да ну! Всё сие — досужие домыслы!» В глубине души он был убеждён, что пути Господни не только неисповедимы, но и не нужно пытаться постичь их. Священству и монашеству он придавал прикладное, посредническое значение между Богом и миром, ангелами и людьми, небесным воинством и земным. Вот совершили крестный ход, теперь будем благословлять и кропить святой водою рать московскую, идущую на правое дело, и се хорошо.
Однако и без таких книжников, как Никита и Степан, без такого премудрого мыслителя, как Митрофан, тоже невозможно обойтись. Кто вступит в спор с иноверными, когда они примутся соблазнять своими речами простодушных русичей? Кто вспомнит, в какой книге и как говорится о том, как правильно исполнять тот или иной обряд? Кто выудит из своей памяти летописные свидетельства о том или ином событии? Кто веским, пусть в какой-то мере сомнительным, но крепким словом оборвёт чей-нибудь бессмысленный спор?
Нет, крути не крути, а митрополиту грех жаловаться на подведомственное ему человечество. Каждый на своём месте, каждый свою пользу несёт, каждый свою цену имеет.
Пройдя мимо Ризположенской церкви и митрополичьих палат, вышли к обширному Троицкому подворью, благодаря которому и Ризположенские ворота в последнее время всё чаще стали называть в народе Троицкими, равно как башню и мост через Неглинку. Вдруг кошка перебежала дорогу, неся в зубах мышь, пойманную, как видно, в одной из малых избушек великокняжеского хозяйства. Сердито оглянувшись на митрополита, она юркнула под ограду Троицкого подворья, вероятно стремясь поскорее разделить добычу с монахами.
— Постойте, — сказал Геннадий. — Добро бы покропить святой водой.
— Кошку? — удивился митрополит.
— Не кошку, а путь её, — сказал игумен Чудовский.
— Вот ещё! Зачем это? — воскликнул Филипп.
— Дурная примета, — ответил Геннадий и потупился.
— Ну и ну! — с укоризной покачал головой митрополит. — Пастырь мужской обители, а верит в приметы, как какая-нибудь посадская баба! И к тому же кошка не заяц и не трус, беды не предвещает. Верно я говорю, Никита?
— На подобный вопрос ответить сложно, — отвечал молодой книжник, — поскольку ни в каких книгах не говорится ни о кошке, ни о зайце, ни о трусе как о зловещих приметах. Вероятно, это всё — суеверие. Мы же, следуя словам апостола Павла из послания к коринфянам, а также одному из правил Шестого вселенского собора, должны отделять веру от суеверия подобно тому, как отделяем свет от тьмы.
