— Отпустите его с Богом, — еле слышно ответила Марфа. — Да дайте ему рубль.
Всё вмиг потеряла она, а Иван Московский, будто злая сила способствует ему, только обретает и обретает. Неужто погибнет вольность новогородская? Неужто не быть Новгороду одной из столиц Европы? Неужто суждено ему вновь подчиняться гнилой Руси? Именно гнилой, потому что ничего там нет, в Москве этой, кроме гнили многовековой. Так и будут за ярлыками татарскими гоняться! А Марфа мечтала принести Руси великое обновление; как Богородицу во храм, ввести Русь под единый купол просвещённых европейских народов. Равная среди равных, вошла бы она в семью западных христиан, и пусть бы временно стала называться Литвою, прошло бы несколько десятков лет, и все увидели бы трон государственный не в Вильно и не в Варшаве, а в Господине Великом Новгороде. На троне же — не Ягеллонов, а потомков Исака Борецкого и Марфы Борецкой-Лошинской.
Иван по старинке думает, что тот, кто хорошо воюет, тот и всем владеет, а уж давно на западе всё по-другому, и в чести те, кто хорошо торгует. Когда-нибудь и на Москве поймут это, да будет поздно. Сильна ганза не воеводами, а золотом да серебряными оборотами.
А Иван — хитроумный военачальник! Теперь Марфа чётко осознавала, как хорош военный замысел государя Московского. Цепко взят Новгород Москвою за горло. Такую битву москали выиграли, а главные силы ещё только на подходе, и со всех сторон окружают. Остаётся надеяться только на литовскую рать и на то, что Шуйский-Гребёнка приведёт из двинских земель крепкое ополчение. Но вече сегодняшнее уже в это не верило, оттого и порешило выслать к князю Московскому челобитчиков. Если бы ещё и архиепископ был в Новгороде тот, который нужен Марфе! Но и тут судьба не благоволила ей.
Быть может, все беды сего года и пошли с того злополучного жребия?
Едва только начался год, с середины сентября заболел владыка Иона, двенадцать лет бывший новгородским архиепископом и державшийся умеренных взглядов на вопрос о подчинении Москве. В ноябре он умер, и через десять дней после его смерти собралось вече у Софийского собора. На престол были положены три жребия. Первый принадлежал духовнику покойного Ионы, Варсонофию. Этот был бы точь-в-точь таким же архиепископом, как предыдущий. Второй жребий — ризничего Феофила, более склонного к союзу с Москвой. Третий жребий обозначал имя ключника Пимена, верного друга Марфы, полностью разделявшего все её мысли и мечты. Ах, если бы вынулся его жребий! Но рок судил иначе, и жезл архиепископский достался тому, кого Марфа менее всего хотела видеть первосвященником новгородским, — Феофилу!
И вот завтра Феофил вместе с новым посадником намеревался отправиться через Ильмень-озеро к Ивану Московскому бить челом...
Стоя в домашней церкви, озарённой множеством свечей, глядя на лицо мёртвого сына и слушая начавшееся отпевание, Марфа стала думать о том, как можно воспользоваться отсутствием нового посадника и архиепископа Феофила, дабы вернуть себе расположение веча, вновь стать посадницей, а может быть, в конце концов, и посадить своего архиепископа. В ушах боярыни, сквозь чтение молитв и пение хора, то и дело прорывался оскорбительный выкрик: «Марфе Посаднице дали по...» Ничего, ничего, утешала себя мысленно Борецкая, ещё посмотрим, кто кому даст по заднице.
Выражение мёртвого лица Дмитрия постепенно менялось, как всегда бывает с покойниками, когда их отпевают. Умудрённо-огорчённое, оно принялось как бы сглаживаться, смягчаться, будто отражая одну великую примирительную мысль: «Да, мне отсекли голову, но в этом, как ни странно, теперь стали обнаруживаться свои прелести». Видя эти перемены в лице покойника сына, Марфа впервые почувствовала, как в груди её стал понемногу рассасываться твердокаменный, болезненный и тяжёлый ком.
Когда отпевание закончилось, первые две слезы выплыли из глаз Марфы. Она хлюпнула носом, быстро вытерла солёные капли на щеках, нахмурила брови. Ей нельзя расслабляться!
Неплохо было бы всё же как-то где-то отыскать следы исчезнувшего Иллюзабио. Придётся открыть его тайну младшему сыну. Пусть он отправится на Шелонскую бицу и поищет там в травах. Может быть, где-нибудь да закатился отрубленный палец Дмитрия с волшебным перстнем и лежит себе, никем не присвоенный? Но сначала ещё предстояли долгие, утомительные похороны и тризна.
