— Ну, выдумал! Теперь крест не целуют.
— А как же?.. Честное слово говорят?
— Бумагу подпишут — и хватит. Подпись — та же клятва.
Сын, однако, не успокоился.
— А верить можно, тять?
На другой день, гуляя по городу, посол объяснил наследнику, о чем идет спор с ганноверцем.
— Курфюрст на вид Аника-воин, а всех кругом боится. Правда, грызня между монархами в Европе жестокая. С запада курфюрста датчане утесняют, влезли в Голштинию. С севера — шведы. Прусскому королю курфюрст ни на грош не верит, — оба княжества издавна в ривалите, то есть в соперничестве. Чуешь, каков труд — привести всех к согласию, чтобы с нами действовали заодно? Подали мне ганноверцы прожект — слов много, а написано слепо, ни один король, ни одна держава не названы. Кто за кого, против кого — читай как хочешь… Расчет простой — помощь от нас получить, а себя ничем не обязать. Пятый пункт, к примеру… Споткнулись, жуем, оскомину набило… Вон, Шафиров твердит, — не уступать, пускай курфюрст ясно скажет — стараться, мол, буду, дабы алеаты царского величества, короли датский и польский, обижены не были.
— Тять… А ну, как наобещает курфюрст, а потом откажется?
Стоят у Кузнечных ворот, перед часами с потехой. Механика внутри урчит, готовясь возвестить время. Удар — и человечья голова, скоморошья, накрашенная, дрогнув, прорастает рогами.
— Игрушка филозофическая, — заметил посол. — В каждой башке есть сокрытое.
— Тять… В Москве болтали, ты в крепость посажен у немцев. В ихнюю веру тебя перекрестили.
«От мачехи небось наслушался чепухи», — подумал Борис.
Рога с боем часов росли — острые, с серебряными ободками. В толпе смеялись. Расплакались, заголосили наперебой два малыша.
— Дипломатия, она как баталия, — рассуждал Борис. — Плох тот политик, который руководствуется страхом. Страх не советчик. А баталии безо всякого урона не бывает.
Беседы с отцом полюбились Александру. Погостил неделю и уезжать не хотел.
— Возьми меня, тять, к себе! Я бы тебе помогать стал…
— На что ты мне сейчас! С какой стати я тебя возьму? Окстись!
Сердился, глуша в себе радость. Лучшего не желал бы, как увидеть рядом дипломата Александра Куракина.
Собирая сына в дорогу, вручил письма к голландским друзьям — Гоутману, Брандту. А перво-наперво велел явиться к послу Матвееву с низким поклоном и выражениями сердечных чувств. Просил не оставить юношу без наблюдения, уберечь от дурной кумпании, от азартной игры, пьянства, от опасных женщин.
С кем отправить сына? С Прошкой боязно… Придется взять его себе, обтесать, — на догадку парень скор, толк со временем будет.
А в Голландию, так и быть, Филимона Огаркова… Жаль отдавать богатыря, но сыну он там нужнее. Кстати, в Голландии и Филька поступит в ученики.
— Приставишь к нему живописца аль ваятеля. Авось награжден талантом… По крайности, станет понимать в художествах, нам и такие знатоки нужны.
В Санктпитербурхе, в Северной Венеции…
Заветная тетрадь посла лежала всю неделю в ларце, забытая. Борис раскрыл ее, как всегда, с думой о читателе, доселе безымянном. Теперь читатель словно очертился в тумане, обрел лицо Александра.
С тех пор Борис стал дольше просиживать за писаньем, стремясь не упустить ни одной подробности, полезной для наследника, для будущего дипломата Александра Куракина.
Этикет ганноверского двора строг и соблюдается неукоснительно как на аудиенциях, так и на обедах семейных.
Первым входит в трапезную курфюрст, ведя под руку свою мать Софью, восьмидесяти трех лет. В еде бережливы по-бюргерски, перемен не много — суп, жаркое, конфитуры. Тостов не произносят. Суверен гнетет обедающих мрачной молчаливостью. По окончании маршал двора подносит каждому полотенце, смоченное в вине и «сложенное фигурно», которым вытирают рот и зубы. Курфюрст, в отличие от прочих, не берет оное, а пользуется салфеткой, отойдя при этом к окну. Сие есть единственная, замеченная Куракиным вольность.
Каково было бы царю терпеть здешний двор! Звездному брату, привыкшему ломать заведенное!
Удовольствие послу доставляла не столько кухня замка, пресная и однообразная, сколько музыка. «Видел одного скрипача так славна, хотя бы и в Италии токмо ж равный ему был».
Слушают скрипача неподвижно, как истуканы, аплодируют вяло, — одна лишь старая курфюрстина бьет в ладоши молодо, громко. «Сия дама удивительна всем в какой бодрости чувств, ума, памяти, слуха, виду и к тому искусна все языки европски — французский, английский, голландский, итальянский, писать, говорить…»
Прошлым летом курфюрстина ходила в машкере на редут, где устраивают костюмированные балы, и всяк день гуляла по саду три часа и дольше.
Московиту Софья благоволит, играет с ним в карты, в разговоре с ним откровенна.
— Не забавно ли, — сказала она, тасуя колоду, — Георг-Людвиг уже считает себя королем Англии, как будто я умерла. А я, вообразите, переживу королеву Анну! Какой удар для моего нежного сына!
