— У царя своя война, — начал Борис. — Вся армия его поглощена борьбой с Карлом.
— Считает ли царь себя в безопасности от Иосифа? — спросил Ракоци.
Император не стерпел усиления Бурбонов. Можно ли думать, что его радуют успехи России? Северная война распространилась к югу. Достигнув мира с Францией, Иосиф направит оружие против царского величества — с Карлом заодно или с султаном.
— Царь такой вероятности не исключает, — сказал Куракин.
— Угроза турецкая существует, — Ракоци постучал трубкой по краю стола. — Мне сообщили о заявлении императора султану. Иосиф благосклонно воспримет любые враждебные действия Порты против России.
— Не первая нам приятность от венского двора, — отозвался Куракин, горько усмехнувшись.
Иосифу, добавил он про себя, надо посулить помощь против Ракоци. Лживого водить за нос не стыдно.
— Я мыслю, — сказал Борис, — его царское величество даст гарантию лишь одну — не предпринимать ничего во вред вам.
— Передайте царскому величеству, пусть и он не сомневается в моей искренней преданности.
Настанет срок, взаимные обязательства лягут на бумагу, скрепленные подписями высоких сторон. Здесь беседа покамест предварительная — из очей в очи, без записи, не заверенная ничем, кроме совести.
Угощаясь курицей, сваренной с острым перцем — Венгрия начисто отменила рецепт доктора Бехера, — Куракин сложил рядком пять косточек на край оловянной тарелочки. Для памяти по числу пунктов будущего договора. В голове уже туманилось. Пить наравне с хозяином Борис и не пытался, но пощады просить неловко. Взял обглоданную ножку, держал в кулаке, чтобы не упустить последнюю статью — о доброй коришпонденции, о присылке полезных для каждой стороны известий.
— Людовик насмешил меня, — сказал Ракоци невесело. — Мне привезли от него гобелен, громадный парижский гобелен. Где я повешу его? Король не сказал мне. Очевидно, забыл… Я не прикоснусь к этой вещи, пока у нас война. Роскошь мне противна сейчас… Прискорбно, что не все мои генералы понимают меня…
В последних словах сквозила жалоба. Ракоци подавил ее, заговорил об успехах Боттяна, одноглазого Боттяна, способнейшего из полководцев.
Позднее Ракоци выскажет то, чем не считал нужным делиться с дипломатами, даже с другом из России. Вельможи боятся немилости императора, боятся рисковать своими поместьями. «Среди них не было ни одного, — напишет Ракоци в своих мемуарах, — который не заслужил бы самого сурового наказания за неисполнение моих приказов». Когда Ракоци беседовал с Куракиным, граф Форгач, преступно проигравший битву, сидел в тюрьме. Что до Яноша Боттяна, то он не опасался за богатства, ибо не имел их. Не было и знатного происхождения у этого блистательного стратега-самородка. Ученье он начал в иезуитской коллегии, но не в классах — истопник обучал его топить печи, повар — разделывать тушу.
Однако Куракин догадывается: будущее тревожит Ракоци.
— Персоны, подобные светлейшему Ракоци, — говорил Куракин потом, в дороге, Федору, — способны вернуть златой век, утраченный нами по невежеству и алчности.
Речь князя-боярина, воодушевленного знакомством, была туманна, азовец недоуменно хмыкал.
— Дурачина! — возмущался Борис. — В златом веке жизнь по правде, не корысти ради… Никто в обиде не бывает. Нет ни печали, ни воздыхания, — добавил он церковное, павшее на ум.
— Как в раю, значит, — протянул азовец, дернув плечами недоверчиво.
На почтовых станциях лошадей требовали нетерпеливо. Скорее домой, проведать семью, подать царю отчет о встрече с великим венгром. Пусть видит царь честную службу князя Куракина!
Во Львове желаемая стезя переломилась. К инженеру Дамиани явился расторопный чернявый грек Корба, человек торговый, путешествующий, известный послу до сих пор лишь понаслышке. В каморе гостиницы «Белый лебедь», что под Замковой горой, сказал приказ царя — ехать государеву послу в польский город Ярослав.
Миссия секретности глубочайшей. Снимать машкеру, итальянский псевдоним, не должно.
Донесение о свидании в Сатмаре повез, зашив в исподнее, грек.
Порученье досталось Борису Куракину не простое. Где, в какой трущобе обретается сей Эльяш Манкевич, к коему надлежит сделать визит? Как отыскать, не имея проводника, избегая лишних расспросов, его фольварк, — должно быть, небогатый и малоприметный? Не заблудиться средь польских лесов и топей, не утонуть, не угодить в лапы недругов…
Счастье, что цыган в Ярославе не обманул, продал коней выносливых; с неделю скакали по полям, по лесам майор с денщиком — Манкевичей оказалось в окрестности целых пять, из них два Эльяша. Наткнулись сперва на молодого Эльяша, извинились — нужен старый. Потом искали брода. А вчера сбились с пути, в чащах почти до сумерек плутали. Река Сан — поток путеводный — то терялась, то вдруг, на излучинах, открывала свои омута, рыжие от опавшей листвы. Несла косяки бревен, израненных о камни, — ремни содранной коры корчились, кровоточили.
