О Матвееве известно — женат счастливо, жена преславная в Европе красавица, принцев и графов с ума сводит. И мужу помощница — в дипломатии, в застольной беседе, в переводах с иностранных книг.
Подробно, как старшему, рассказал Борис о своих трудах. Что посоветует Андрей Артамонович? Как связаться с Манкевичем? Арестант драгоценный, сведения из неприятельского стана нужны до крайности.
— Голландское купечество, — сказал посол, — нам благоприятно. Оно радо, что мы к Балтийскому морю прорвались, теперь соседи почти… Голландцы ведь наше зерно мелют, слипы нашей ворванью смазывают. Швеция им того не даст…
Найти корабельщика, который знает арестанта, несложно. Обратиться надо к Гоутману. Купчина богатейший, судов у него — преогромный флот. Торговлю ведет именно балтийскую. Положиться можно смело, не разболтает.
— Для чего ему ссориться с нами? Хочешь, покажу, какие секреты купеческие у меня под замком? Гоутман нам четыре тысячи ружей продал, Брант — семь тысяч, Дикс — двадцать тысяч шпаг. Нейтралы ведь, тайком от шведов, стало быть… Всегда расположен к русским Витзен — бургомистр Амстердама, второе лицо в Голландии после штатгальтера. Еще в молодых годах, при Алексее Михайловиче, жил в России, путешествовал в Сибири, о чем написал в обширном сочинении.
— Теперь обо мне речь, — сказал Куракин. — Для сей оказии голландец не годится. Прикажи, Андрей Артамонович, ехать мне!
Матвеев поворачивал в пальцах осушенный стаканчик, разглядывал, словно читал нечто в стекле, рождавшем радужные блики.
— Нет, — ответил он и ласково усмехнулся. — Не прикажу, нечего тебе соваться.
Поставил стакан со стуком, прибавил:
— Куракина не отпущу.
Правда, князь Куракин терпел различные метаморфозы, но превратиться в простого матроса вряд ли сможет. Пропадет князь ни за грош. Будь он даже великий лицедей — на корабле раскусят. Нет, не княжеская это роль.
— Тогда есть у меня человек, — сказал Борис.
Смутился, ощутив что-то похожее на зависть. К холопу? Экая несуразность!
Значит, сидеть в Амстердаме, ждать Федьку. Не день, не два — поди-ка, месяцы… Мыслимо ли пустое, праздное сидение? Во-первых, тоска заест, а во-вторых, неполитично — вызовет подозрение.
— Миленький! — обрадовался Матвеев. — Уважь, сними с меня хомут! Велено изразцы заказать для Питербурха, а мне некогда, да и нет в Гааге мастеров хороших. Воля царская, через Александра Данилыча…
Борис согласился с радостью. Для украшения российской Венеции, очага наук, художеств — хлопот не жалко.
Минхер Гоутман усадил Бориса на лавку, обитую бархатом, спросил:
— Кваску али водочки?
Если не глядеть, а только слушать бойкий окающий говорок, вообразишь себе купчину из обжорного или суконного ряда, бородатого, старозаветного, из тех, что крестятся двумя перстами.
— Накось! — молвил минхер Гоутман, зачерпнув ковшом из бочонка. — Милости прошу!
Воистину квас забористый, с имбирем — не придерешься! Откуда? Сварен здесь, в доме на Принсенграхт, сиречь канале Принцев, домоправительницей Аграфеной. Русская женка, служившая голландцу в Архангельске, в Москве. Водятся у минхера Гоутмана и пироги, и хлеб ржаной.
— Мой прадед, царство ему небесное, проложил путь в Ост-Индию, а я море Баренца перепахал. Спытай у царя Петра Алексеича, помнит ли голландянина Гутку? Это я — Гутка.
Костистое лицо минхера Гоутмана лучится, брови — две рыжие щеточки — прыгают. А позади него — иконы, сплошь во всю стену русского кабинета, оклады серебряные и золотые, венцы жемчужные, яхонтовые, изумрудные. Древние лики, потемневшие, эфиопской черноты, смотрят из отдушин осуждающе, ведь ради утехи, форсу ради распластано церковное сияние, не для молитвы же…
— Моему прадеду, — сказал Борис, — море разве что во сне снилось. Излишне объяснять, сколь великую имеем нужду в корабельщиках.
— Так, — отозвался минхер Гоутман и откинул голову, смерил собеседника, сощурившись. Почуял купец, что гость переходит к делу.
— Тут при мне слуга, парень смышленый… Желательно сделать из него матроса. Сам-то я под парусом бывал, практиковал навигацию.
— Так, — сказал минхер Гоутман и откачнулся еще, тронул затылком ризу Чудотворца Николая.
— Имею намерение, — продолжал Борис, — учредить в моем поместье судоходство.
— Так, — раздалось щелчком из тонких уст минхера Гоутмана, и голова его вжалась в ризу, в сонм угодников.
— Цену за учение капитан пускай назначит, — закончил Борис и вздрогнул оттого, что минхер Гоутман быстро, пружинисто подался вперед.
— Бог с тобой, кавалер, бог с тобой! Какая цена!
— Нет уж, позволь…
— Не возьмет, ни за что не возьмет мой капитан. С русского? Нет, нет…
Однако парень ничего не умеет — не кормить же даром. Борис настаивал, минхер уступил наконец — не деньги, так подарок капитан примет.
— Вчера пришел Тайсен из Лиссабона…
Будто глобус закружился перед Борисом. Половина названий ему внове. Пондишери какой-то… Некая Баия отгрузила кофий, следовательно, место полуденное.
— До океана мы не доросли, — посетовал московит. — Поближе бы мне…
