«Не мог часу без нее быть…»
Отлучаться на час и больше все же приходилось, считал минуты, следуя в гондоле по Каналь Гранде, навстречу студеному ветру, острым каплям косого дождя, с силой хлеставшего лицо.
За лагуной, за островами лежала Адриатика, вспененная бурями, шторм колотился в окна палаццо дожей, шевелил грузную, вызолоченную тафту портьер.
Меха, поднесенные послом Московии, оказались как нельзя кстати — Марко Антонио Мочениго тотчас же погрузил старческие руки, красные от холода, в ласковый ворс.
Нет, Светлейшая республика дружбу с царем не отвергает. Напротив, хочет оную упрочить, ибо султан, общий противник, покоя бессомненно не даст.
Согласны венециане и торговать. Пускай стеснена навигация войной, усилия приложить надо. Сановник Морозини, знатнейший патриций и первый богач, перешел от слов к делу, обещал снарядить корабль в Россию, с восточными товарами.
Визиты царского посла коротки, от раутов, от кончертов в его честь он уклоняется.
— Здесь не Рим, — слышит Борис. — Вы много теряете, принчипе.
Несомненно, плезирами Венеция богаче. Но посол устал в Риме, оттого и избрал статус приватный.
На обратном пути по каналу ветер дует в корму, подталкивает к Франческе. Одетая, как для бала, с высокой французской прической, накрученной на стебель костяного цветка, она ждет Бориса за накрытым столом.
Бывало, видеть не мог без ужаса морских гадов — червецов склизких, осьминогов, многоножек рогатых, — а теперь пристрастился к фруктам моря.
Садясь, клал перед Франческой, к прибору, подарок. То приглянется в городе бисерный кошелек, то бусы, накидка, лента, изделия с островов — стеклянный сосуд с Мурано, тонкое, как воздух, кружево с Бурано.
Франческа умоляла не тратиться безрассудно, но Борис не унялся, купил кресла, купил картину — греческий храм, озаренный восходом солнца. Обставил каморы, будто обрел у негра Ляквиля жилище постоянное.
Верно, чересчур он понадеялся на Фортуну. На исходе декабря произошла неприятность.
«В ту свою бытность две не малые причины видел с маркезем Павлючиным и Спиовением, жентильомом венецким, близко было дуэллио со мной», — сообщает тетрадь, причем «дуэллио» написано латинскими буквами, настолько внове для русского этот способ смывать обиду.
Явились незваные гости спозаранку, Франческа еще нежилась в опочивальне. Борис, затягивая поясок халата, смотрел на них в недоумении. Спиовени и Паллавичини, знатные кутилы, примелькавшиеся Борису на раутах, в остериях, стояли, насупившись враждебно.
— Событие чрезвычайное, — возгласил низенький Паллавичини, тиская рукоятку шпаги.
— Возмутившее всю Венецию, принчипе, — подхватил Спиовени. Его обтянутое, желтое от ночных плезиров лицо дергалось. — Герцог мантуанский разыскивает бесчестную женщину, которая подлым образом убежала от него.
Стараясь сохранить спокойствие, Борис тщательно завязывал узел пояса и спросил, почему кавалеры обратились к нему.
— Не отпирайтесь, принчипе! — выпалил Спиовени. — Она находится у вас.
— Ступайте вон, — сказал Борис.
Тут же он сообразил, что не должен отпустить их, не потребовав сатисфакции, и раскрыл рот, но заговорил Паллавичини:
— У вас нет никаких прав на нее. Не знаю, как в Московии, а у нас это незаконно, прятать чужую кортиджану.
Борис молчал, подбирая слова для вызова на дуэллио по всем правилам.
— Мы уйдем, принчипе, — сказал Паллавичини почти дружелюбно. — Но только когда вы выдадите нам негодную тварь.
— Вы смеете… — Борис задохнулся от ярости.
— Герцог уполномочил нас…
— Уши оборву вашему герцогу! — крикнул Борис. — И вам тоже!.. Филька!
Запереть дверь, драться с ними, драться немедленно… Он шагнул вперед — босой, в распахнувшемся халате. Кавалеры попятились.
— Вы оскорбили госпожу Рота и меня. Одной причины достаточно, вполне достаточно…
Нужные слова ускользали. А кавалеры обернулись к Фильке, кинувшемуся на зов. Он понял князя-боярина по-своему. Помешать Борис не успел. Мгновение — и деревенщина, не ведающий политесов, сгреб обоих нобилей, словно кукол, и приподнял их, онемевших, сдавленных медвежьей хваткой.
— Дурак! Не трожь! Отпусти!
Поздно. Филька со своей ношей уже гремел по лестнице. Ох, натворил, стоерос!
Потом денщик выслушивал, ухмыляясь, поучение. Ну можно ли хватать лапами благородных? Помочь господину своему одеться, подать ему шпагу — вот для чего был зван. Как теперь расхлебывать? Кавалеры будут жаловаться.
— А жизни лишиться лучше? — оправдывался Филька. — Куда тебе против двоих!
Резон солидный. Сердиться на холопа нельзя. Но из-за тягостного сего происшествия отъезд из Венеции придется ускорить. Переговоры во Дворце дожей, кстати, закончены. А ссора с герцогом послу ни к чему.
— Нагрешила, теперь на покаяние, — сказала Франческа, пытаясь улыбнуться.
— Амор не грех. Что ты скажешь своему герцогу?
— Ничего. Уйду в монастырь.
— Не дури! — крикнул Борис по-русски, до того осерчал.
«И расстался с великой плачью и печалью…»
В каждом слове, положенном на бумагу, тысяча ненаписанных. Всей бумаги, какая есть в мире, не хватит, чтобы описать подлинный, единственный амор.
