Моё тело плывёт в музыке. Оно мягкое, как постель. И плавное, как растекающееся по столу подсолнечное масло. Оно принимает форму глубины. Принимает форму нежности. Принимает меня. Я осталась бы в этом времени. Я бы осталась... Содержит нецензурную брань.
Лижет холодом мне запястья.
Пусть.
Ты так голоден, что я тебе
Снюсь.
И безветрие вокруг,
Тишь.
А мне кажется, что ты всю жизнь
Спишь.
Ночь на городом нам стелет
Путь.
И я вдребзги. И ты
Чуть.
Вечномолодость в глазах,
Дрожь.
Всё живое из меня
Пьешь.
В эту ночь бы, как в постель
Лечь,
Перестать себя плетьми
Сечь.
И, отбросив все сомненья
Прочь,
Запустить в себя по венам
Ночь.
От тебя за километры
жар.
Я тепло храню, как свыше
Дар.
Столько срыва у безмолвья
Здесь.
Хорошо, что где-то ты
Есть.
В нашей с тобой вселенной
параллельные когда-нибудь
обязательно пересекутся.
Преодолею километровые зимы,
и все мои жизненные пути,
как пряди волос,
на твои пальцы накрутятся
и в руке сожмутся.
Per aspera ad astra.1
Эта встреча была выдумана
задолго до нас
и записана
на чей-то джинсово-рваной коленке
в такси.
Нас по жизни несёт.
Я прошу тебя,
накинь немного времени,
Господи,
и упаси от скуки нас,
упаси.
Здесь,
в этих комнатах,
где всякое чувство находит себе место,
Юность не растерявшие по пути,
Мы свешиваем голые пятки
С пошарпанных подоконников.
Мы пришли.
Нам больше никуда не нужно идти.
Мы болеем искусно.
Вкусно.
Хронически.
Полюбовно.
В твоём густом голосе
всё моё стихотворное
и все мои будущие вечера.
Между твоих рук- я дома.
Дома,
Где бы с тобой не была
Трамвай целует трамвай
на кольцевой.
Подождём.
Я давно никуда уже
не тороплюсь.
Мартовский минус
щипает подушечки пальцев.
На стекле вывожу между нами
потекший плюс
Трамвай кусает трамвай
на кольцевой.
Время в обязанность ставит
не сбрасывать ход.
Двадцать натянутых дней
прошло от весны.
У меня
на тебя
по-прежнему
не цветет.
Странное неприсутствие
В переполненном звуками доме
Висит замершим дублем,
Как в ролике про войну.
Где в киношном дыму умирают друзья, глохнут от взрывов дети,
И я падаю в эту мертвецкую тишину.
Утренние туманы сменились инеем.
Журчат батареи и закипает с корицей в кастрюлях вино.
Когда-нибудь имя твоё спрячется за другим чьим-то именем.
Я скажу, что мне ровно.
Я совру, что мне все равно.
Это какая-то дикая пляска,
И я ввязываюсь в неё опять и опять.
У меня от тебя тремор конечностей,
Гипоксия, натянутые нервы и связки.
Но я хочу продолжать тебя танцевать.
Я со всей этой нажитью,
Со всем скрабом
Тащусь к тебе, милая.
Волочу за космы свои истории.
Они гремят, как консервные банки,
По отбитой, пожившей с лихвой брусчатке.
Принимаешь меня всякую:
Горящую,
С дребеденью запазухой,
Уставшую, обрубленную,
Растерянную
И уверяющую,
Что у меня все в порядке.
Прикладываешь руки свои,
Сгребая в охапку всю суету,
Будто нестиранное месяц белье.
И бережно кипятишь: «Ну, что ты, ма».
Я бы точно рассыпалась бисером в высокой траве
И выжила из ума,
Не будь тебя
здесь.
Как хорошо, что ты есть.
Спасибо, что ты есть.
Я, как торгаш какой-нибудь запрещенкой,
Таю ото всех за пазухой невероятно
возмутительное
К тебе отношение.
Непередаваемое, скажу, ощущение,
Думать о ком-то лучше,
Чем он есть.
Говорят, каждому-своё.
На мне твоя майка с индейцами,
И она лучше, чем любое кружевное бельё
Это, как сафари,
А мы с тобой дикие животные,
Мечущиеся по прерии,
Вынужденные скрываться
От охотников,
Что пришли по наши Души
И глазеют, и хотят выстрелить.
Впивайся мне в глотку,
Только бы не достаться
И не раскрыть всего,
В нас хранимого.
Пусть взрываются вены, и брызжет во все стороны
Не кровь, а моя нежность вперемешку с эндорфинами
И необъяснимым к тебе влечением,
что раскаляет добела воздух.
Успей надышаться.
Унеси его в себе побольше.
Лучше уж так, чем
с кислотой их желудков, растворяющих без разбора все, что туда попадает,
И ни черта не мыслящих о любви.
Изнеженно в нежное,
Будто матери поцелуй,
молодящее
Утро спрыгнуло
Сквозь тонкую тюль на твою постель.
Проснешься с чувством
Щемящим
Уходящего.
Но это совсем не так,
поверь.
Послушай,
как жизнь ветвями рябины
колотит по подоконникам,
Ветром в открытые окна тебя обнимая.
Скидывай, милая, все, что выжито временем
И изношено,
В этом утре сентябрьском солнечном оставляя.
Свет вальсирует в твоем сердце,
Буйный, как пациент,
С которым свободы безумие приключилось.
И мне хочется верить,
Что никогда не наступит момент,
Когда бы оно от этого излечилось.
И в какую бы дату не отправили календари,
Ты дари любовь.
Все вернется стократ с излишком.
Жизнь-любовь.
Любовь- жизнь,
Ничего в ней нет, кроме любви.
Понимаешь, совсем ничего.
Ничего слишком.
Мне жаль, что ты стоишь у окна, милая,
И не следишь
За артериальным давлением
И количеством сигарет.
Я сажусь на стул.
Молча.
И не включаю свет.
А у тебя море в глазах
и кораллы.
И 5 утра.
На аллеях тогда вспыхнули разом все фонари.
Тебе в них стало скомканно,
Будто смятой в руке, замызганной упаковке.
Мы говорили все теми же сорока двумя буквами,
Но уже на беспомощном, неподатливом языке.
Висельниками болтались паузы,
и нелепостями зашпаклевывались промежутки
от предложения к предложению.
Хотелось плыть в вечере этом
и тебе
до полного погружения.
А выходили запинки, шероховатости,
от которых остаются занозы, ссадины
и неприятные тактильные ощущения.
