Взломщик украл из дома двух старых дев пачку рассыпающихся от ветхости любовных писем. Старушки боятся шантажа, но вместо угроз вновь начинают доставать из почтового ящика листочки, хранящие нежность более полувековой давности. Кто же помнит затерявшиеся в будничных десятилетиях слова?
Около трех часов ночи, когда на небе не было луны и только звезды следили за происходящим, Эмили Уилкс проснулась от какого-то подозрительного звука.
— Роуз? — позвала она.
Ее сестра, чья кровать стояла на расстоянии вытянутой руки, уже успела проснуться и широко раскрыть глаза, а потому ничуть не удивилась.
— Ты
— Я как раз собиралась сказать
Она осеклась и резко села в кровати, а вместе с ней Роуз, точно их обеих дернули за невидимые нитки. Престарелые сестры — одной восемьдесят, другой восемьдесят один, обе худые, как жерди, — не на шутку переполошились и уставились в потолок.
Эмили Уилкс показала глазами наверх:
— Ты об
— Не завелись ли у нас мыши?
— Судя по топоту, это бестии покрупнее. Наверно, крысы.
— Ага, и судя по топоту — в сапогах и с поклажей.
Тут нервы не выдержали. Выскочив из кроватей, сестры набросили халаты и торопливо, насколько позволял артрит, сбежали по лестнице. Кому охота лежать в постели, если над головой топочут бестии в сапогах?
Оказавшись внизу, они ухватились за перила и стали смотреть вверх, перешептываясь.
— Что можно делать у нас на чердаке в такое время суток?
— Воровать старый хлам?
— А вдруг они спустятся и
— Кому нужны две старые дуры с тощими задницами?
— Слава богу, чердачная дверца открывается только в одну сторону, а снизу она заперта.
Они стали маленькими шажками красться наверх, откуда исходили таинственные звуки.
— Я
— Скажешь тоже! Если в доме и есть какой-то антиквариат, так это мы с тобой!
— Неправда, на чердаке кое-что имеется. Моррисовское кресло[1] — старинная вещь. Несколько обеденных стульев, еще того древнее, и хрустальный канделябр.
— Из хозяйственной лавки, куплен в тысяча девятьсот четырнадцатом. Такой страшный, что совестно было даже на улицу выставить вместе с мусором. Слушай внимательно.
Наверху стало тише. Они стояли на верхней площадке и, обратившись в слух, не спускали глаз с чердачного люка в потолке.
— Кто-то открывает мой сундук. — Эмили зажала рот обеими руками. — Слышишь? Петли скрипят, надо почаще смазывать.
— На что им сдался твой сундук? В нем ничего ценного.
— Как сказать…
Наверху, в темноте, грохнула крышка.
— Идиот! — прошептала Эмили.
Непрошеный гость крадучись прошелся по чердаку, стараясь быть осторожным после такой промашки.
— Там наверху окно, они вылезают на крышу!
Сестры подбежали к окну спальни.
— Открой ставни, высунь голову! — крикнула Роуз.
— Чтобы они меня увидели? Нет уж, спасибо!
Подождав еще немного, они услышали царапанье, а потом стук — сверху что-то упало на подъездную дорожку.
Тяжело дыша, они распахнули створки, взглянули вниз и увидели, как две тени уносят по дорожке длинную приставную лестницу. Одна тень сжимала в свободной руке небольшой белый сверток.
— Все-таки что-то сперли! — зашипела Эмили. — Бежим!
Они спустились в холл, распахнули входную дверь и увидели на росистом газоне две дорожки следов. От обочины отъехал грузовик.
Выскочив на улицу, каждая приложила ладонь козырьком, чтобы рассмотреть ускользающий номер.
— Проклятье! — воскликнула Эмили. — Ты успела разглядеть?
— Только семерку и единицу, больше ничего. Вызовем полицию?
— Сначала посмотрим, что из вещей пропало. Шевелись!
Вооружившись фонариком, сестры поднялись по чердачной лестнице, открыли люк и вскарабкались на самый верх, в темноту.
По мере того как они прочесывали чердак, спотыкаясь о старые чемоданы, детский велосипед и пресловутый канделябр, Эмили обшаривала помещение лучом света.
— Все на месте, — сказала Роуз. — Даже странно.
— Не спеши. Проверим сундук. Берись.
Они потянули за кольца, и крышка подалась, выпустив наружу облако пыли и аромат прежних времен.
— Ой, Эмили, помнишь? Духи «Бен Гур»,[2] двадцать пятого года, появились одновременно с фильмом!
— Тихо, — оборвала ее Эмили. — Помолчи!
Луч фонаря осветил аккуратную вмятину на старом выходном платье: это был совсем небольшой отпечаток — дюйма два в высоту, четыре в ширину и восемь в длину.
— Боже милостивый! — воскликнула Эмили. — Они пропали!
— Кто?
— Мои любовные письма! Девятнадцатого, двадцатого и двадцать первого года. Тридцать штук, перевязанные розовой лентой. Их нет!
Эмили разглядывала похожее на гробик углубление в середине сложенного выходного платья.
— Кому могли понадобиться старые любовные послания, написанные безвестным отправителем, которого, наверно, уже нет в живых, безвестному адресату, то есть мне, которая тоже одной ногой в могиле?
— Эмили Бернис! — воскликнула Роуз. — Ты на какой планете живешь? Разве ты не смотрела утренние телепередачи, после которых хочется рот с мылом прополоскать? Разве не читала светскую хронику в городской газете? Разве не листала идиотские женские журналы в парикмахерской?
— Стараюсь этого избегать.
