– Надо «крышу» надежную искать, чтобы мафия не придавила.
– Я сам буду «крышей», – сказал Валентин.
Это опять сказывалась его страсть к власти. «Крышей» он быть, конечно же, не мог. Но Гоша сделал вид, что поверил. И только потом узнал, что Чанышев давно и плотно работает на Хозяинова – человека в городе слишком известного, чтобы кто-то из мелких рэкетиров посмел тронуть его людей.
Более того, именно Хозяинов приказал «переехать куда-нибудь» фирме, которая занимала помещение в торце того же здания, часть которого занимал сам. И помещение было отдано компьютерщикам.
К тому времени, когда Гоша стал часто бывать в доме Чанышевых, отношения в семье совсем разладились. Сути этого разлада одноклассник не понимал. Санька уже пристрастилась к наркотикам. Но Валентин держал ее жесткой рукой. Как глава семьи он умел главное – добывать деньги. А жена рядом с ним выглядела ненужным приложением. Порой она пыталась вырваться из хватки, но Валентин быстро ставил ее на место. Однажды Гоша забежал по какому-то делу и увидел, как Санька катается по полу. У нее была настоящая ломка. Он слышал, что это такое. И видел, как наслаждался Валентин своей властью, когда достал шприц и поставил жене укол. Она затихла.
Гоши Валентин не стеснялся. Гоша еще со школьных лет был для него почти лакеем. Им тоже можно было помыкать точно так же, как женой. А сам Осоченко про себя посмеивался, впрочем, против такого положения вещей не возражая. О Лешем к тому времени уже заговорили газеты. Валентин бы просто не вынес того, что Гоша и есть тот самый Леший. Потому что Леший – это личность. А личностью Валентин хотел быть только сам. Так думал Гоша, и он был недалек от истины.
Скоро Валентин дал Осоченко ключи от квартиры. И просил иногда посидеть дома, когда сам отлучался, и присмотреть за женой, чтобы не убежала куда-то к подругам, с которыми вместе и начинала когда-то колоться.
В один из таких моментов Санька разбушевалась и, как часто это бывает, в гневе разоткровенничалась.
– Открой дверь… – требовала она от Гоши. – Лакей! Холуй! Сторож долбаный…
– Валентин не велел… – спокойно отвечал он почти с такой же усмешкой, как и у самого Валентина. – И перестань беситься. Радоваться должна, что у тебя – такой муж! Гордиться им должна. А то надоест ему, пошлет он тебя подальше…
– Я – радоваться? Я – гордиться? Он меня – пошлет? Идиот. Я здесь – в тюрьме. Я здесь – рабыня. Ты думаешь, Валька сам сделал хоть одну нормальную программу? У него же в мозгах всего одна извилина. И та скоро распрямится! Он научился лишь чужие пароли взламывать! Вот предел его таланта. Я ведь все программы делаю. А он их в деньги превращает. И потому не отпускает меня от себя. Иногда убить грозится. Только не убьет. Если убьет, то ему жить будет не на что. Он сам ничего не умеет, кроме как моими трудами пользоваться. Как надо что, посадит за компьютер, и – делай ему программу. После этого ширануть обещает. А я и рада… А я и делаю… Не убьет он меня никогда. Это я его убью. Надоест мне все – и убью…
Тогда Гоша не поверил. Принял все это за бред наркоманки. Но однажды он пришел, когда Валентина дома не было. Не ладилось с установкой одной из последних программ – постоянно зависала при одной и той же операции, – и клиент нервничал, грозился потребовать назад деньги. Санька разобралась за несколько минут. Разобралась с тем, с чем сам Гоша совладать никак не смог. И тогда он понял, что она говорила правду.
Иногда Чанышев Гошу даже и не звал, а просто ставил Саньке укол и уходил. Так случилось и в тот раз. В тот решающий раз…
Осоченко пришел. Позвонил. Если не открывают, значит, Валентина дома нет. Тогда открыл дверь своими ключами. Посмотрел. Санька лежала на полу рядом с диваном невменяемая, хотя и с открытыми глазами. Идиотски чему-то улыбалась. Халат на ней был распахнут, и виднелась тощая, почти детская грудь. Гоша понял, что она не сможет ничего вспомнить и рассказать Валентину. Он встал на колени перед ней и положил руку на эту грудь. Внутри у Гоши все затрепетало. Изнутри подступила острая боль. Невыносимо захотелось поцеловать Саньку в тонкие и сухие обветренные губы. Но он сразу не решился. Нож привычно оттягивал карман. И Гоша подумал вдруг, что после поцелуя он не совладает с собой и убьет Саньку. Так, с рукой у нее под халатом, стоял он, замерев на коленях, около пяти минут. А потом все же наклонился и поцеловал.
Какие мягкие и горячие оказались у нее губы! Такие горячие губы были только у одного человека на свете. Именно они всегда звали и манили его.
Он целовал и целовал ее бесконечно. В неудобной позе, но не чувствуя неудобства. А потом Саньке, видимо, что-то пригрезилось в трансе, она протянула руки, обхватила Гошу за шею и прижала к себе. Он просто лег на нее, рука сама собой скользнула вниз, и Гоша понял, что под халатом у Саньки нет и трусиков.
И тогда он забыл все на свете…
