Она не узнала свою зеленоглазую музу. Та будто бы постарела. Появились небольшие круги под глазами, волосы казались короче и уже не касались ее поясницы. Глаза стали менее живыми. Зеленые – имели какой-то сероватый оттенок. Верхняя губа приподнялась. Лицо выдавало тревожное беспокойство.
– Прости. На секунду я тебя не признала. Когда ты успела отдать свою красоту? И кому?
4.
Монолог Художника
Меня восхищают человеческие чувства. Только переживая эмоции, можно передать всю свою суть. Встать и распахнуть себя, как нечто совершенно прекрасное. Возродиться. Открыть свое истинное лицо.
Равнодушие – это болезнь. И я сожалею, что в медицине не ставят этот диагноз. В жизни, полной запахов, цветов и музыки, перед которой, порой, бывают бессильны наши огрубевшие струны. Оставаться слепым, глухим и немым – болезнь куда страшнее, чем жить в выдуманном мире. Потерять вкус ко всему – как лишиться пальцев на обеих руках. У тебя все еще есть руки, а вот притронуться к чему-либо ты уже не в силах. Сродни переломанным ногам – отгородить всех от себя безразличием. И когда ты будешь стоять на краю, никто не схватит тебя за руку и пощечиной не приведет тебя к жизни. Тем, сломленным, на рыхлой земле, протез больше не нужен.
Монолог Ляли
Я была такой же, как ты. Ты – мое зеркало и том прежних пороков. Я думаю, что Господь послал тебя, чтобы показать, кем я была, и что со мной стало теперь. Ты прекрасен, как никто другой. Яркое, раскаленное солнце, как тогда у меня на груди. Бледная улица. Тени кругом, и тут ты идешь. И лишь над тобой оно светит ярче. Меня сломали! Нет, не враги. Меня погубили самые близкие люди. Я отчаялась от того, что они желали мне лучшего.
Осанка. Ровная осанка. Я полжизни ходила сгорбленной, как крюк. Однажды, в детстве, мама сказала, чтобы я смотрела под ноги. Маленькая, яркая, я хотела как можно больше впитать в себя мира. Прошло четырнадцать лет. Я уже взрослая и впитываю грязь в ботинки. Кроме них, я ничего не вижу… Я благодарна тому человеку, который спросил меня: «Ляля, почему ты все время смотришь вниз?». Я так ему благодарна. И, знаешь, прежде, чем вперед выставить грудь, я неделю у зеркала тренировалась падать. Вставать красиво, с улыбкой. С опорой на руки или без. И легкой, непринужденной походкой уходить прочь. Словно никто тебя не осуждает за спиной. Только тогда я смогла поднять голову вверх.
– Как давно ты рисуешь?
– Давно.
– Почему только на обнаженном теле?
– Холст впитывает в себя только краски. Каким бы талантом художник ни обладал, он не может войти в свою картину полностью. Достать из нее все живое и лишь потом добавить окрас. Взять готовое и к нему приложить только образ.
Ляля восхищалась тем, как он чувствует мир. Она переняла его зрение. Дотронулась до его тонких, холодных пальцев. Это привело ее в восторг. О том, что сама рисовала, предпочла промолчать.
– И сколько их было… картин!
– Только две.
«Только две!» – про себя повторила ревниво.
Я проснулась от того, что его не было рядом. Первые дни мне хотелось, чтобы он впился в меня, как пиявка. Вместе провести каждый шаг.
(спустилась по лестнице в мастерскую).
– Почему ты не спишь?
(сидит на полу у окна). Смотрит на крыши.
– Ночь разбудила.
– Поделись со мной.
(поправил волосы набок).
– Я смотрю на зажженные фонари и понимаю, как меня утомило солнце. Нет ничего прекраснее черного неба. Сейчас нет даже звезд, но если бы они падали, я бы загадал, чтобы они исчезли. Скоро наступит утро, а я так не хочу отпускать эту ночь. В ней есть что-то тайное, где-то под ребрами ощутимое. Я смотрю на нее и вижу картину. А утро – всего лишь набросок очередной. И бездарный. Если бы меня попросили нарисовать свою душу, я бы изобразил темную ночь.
(присела рядом). Тухнет перегоревший фонарь.
– Ночь – это не смена моего настроения, это место, куда я могу уйти одним, а вернуться другим человеком. Луна их зовет… Какая луна? Сумасшедшие.
Я стою голым. Сквозь меня пролетают десятки сокровенных желаний, призраки образов незавершенных работ. Мое тело – это всего лишь одежда. Поношенная еще до меня. Грязная, потная и для какой-то одной привлекательная. Ее манит мой воротник, а я его прикрываю. Нечего смотреть на мое черное, неизвестное я. И дело даже не в зрении, и не имеет значения цвет ее глаз. В ее синих, зеленых, карих и серых останется от меня только образ. Придуманный ею. Так близок к одежде на мне. Я бы сменил свое тело, но оставил себя. И если бы она тогда пошла вслед за мной, я бы гордо расправил крылья, сбросил с себя весь наряд и ее, обнаженную, повел бы в свой дом.
Каким он был или каким мне удалось его запомнить? Я больше не знаю, как правильно ставить вопрос. Я расскажу о том, что он называл своим безвкусным тряпьем, которое выбрал не сам. И даже краем губы не коснусь его тайн.
